Византия и крестовые походы: посольство Константина X к Гонорию II в 1062 году

В дискуссиях о рождении Первого крестового похода давно признано, что византийский император сыграл определенную роль, хотя историки до сих пор не пришли к единому мнению относительно того, в чем же она состояла. Обращение Алексея I Комнина [1081–1118 ] к папе Урбану II в марте 1095 года часто характеризуется как простая просьба о предоставлении наемных войск, что затем привело к массовому движению, которое он не предвидел и не желал . Следовательно, историки склонны приписывать цель крестового похода — возвращение Иерусалима — Урбану II, а не императору[1]. В последнее время императора стали помещать на противоположный конец спектра, а Алексея, по мнению Питера Франкопана, представляли как главную движущую силу предприятия, тесно сотрудничавшего с Урбаном II в определении маршрута и стратегии возвращения Иерусалима [2]. Существует также третья возможность: хотя Александрийский не намеревался инициировать Первый крестовый поход в том виде, в котором он в конечном итоге состоялся, он, тем не менее, помог его начать, используя Иерусалим в качестве стимула для вербовки западных рыцарей на восток, чтобы они поступили к нему на службу [3]. Помимо характера участия императора, тщательно изучается и момент начала его диалога с папой. Г. Э. Джон Каудри обнародовал обращение одного из предшественников Алексея I, Михаила VII Дуки [1071-1078], к папе Григорию VII в 1073 году. Письмо Михаила не сохранилось, остался только ответ папы, но, по-видимому, этот император также предупреждал папу об опасной ситуации на Востоке, и Григорий, как и Урбан, был побужден рассмотреть возможность созыва военной экспедиции [4].

В дискуссии о роли императора и о том, в какой момент он мог, сознательно или бессознательно, быть вовлечен в рост настроений священной войны на Западе, одному событию уделялось гораздо меньше внимания: посольству, якобы отправленному отцом Михаила VII, императором Константином X Дукой [1059-1067], к антипапе Гонорию II в 1062 году. Цель этой статьи — пересмотреть свидетельства о посольстве, а затем предложить три момента, которыми его значение в преддверии Первого крестового похода могли быть упущены из виду: реакция Константина X на меняющуюся ситуацию в Италии в 1060-х годах, его вероятная попытка связать церковное воссоединение с анти-норманнским союзом и его возможное использование западного почитания Гроба Господня. Это позволяет предположить, что политика этого довольно малоизвестного византийского императора может предвосхитить политику его преемников, которые использовали Иерусалим как приманку для получения западной помощи против врагов на Востоке.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВА И ИХ КОНТЕКСТ

Единственным источником информации о посольстве Константина X является труд Бенцо, епископа Альбы [ок. 1059–1089 гг.], Ad Henricum Imperatorem. Libri VII, завершенный им в 1085 году [5]. Так получилось, что он оказался в Риме в качестве посланника императрицы Агнессы [де Пуатье], регентши молодого германского императора Генриха IV, именно в тот момент, когда прибыли византийские послы, и он составил их описание, а также привел текст письма, которое они привезли с собой. Ниже приводится перевод его описания:

В тот же день из Византии было доставлено царское письмо. Были посланы три посланника, одетые в пурпурные одежды, сияющие, как хлопок. Их плащи блестели золотыми узорами ярко-зеленого цвета, а красные шапки были похожи на горящие угли. Их искусно украшенные золотые и расшитые драгоценными камнями туники были испещрены морским жемчугом. Из этого не оставалось сомнений, что они должны были быть из дворца императора. Они много говорили о вселенской империи и о братской любви князей, а затем, наконец, преклонив колени перед Избраннику Божьему, протянули письмо со следующими словами… Услышав эти слова, мы вознесли взоры к небу и возблагодарили Бога за дела святых Его [6].

Прежде всего, посольство, описанное Бенцо, необходимо рассматривать в контексте событий в Риме 1061-1062 годов. После смерти папы Николая II в июле 1061 года состоялись спорные выборы. Ансельм да Баджо, епископ Лукки, был избран папой Александром II 30 сентября группой кардиналов, сочувствовавших реформаторской программе покойного понтифика: Николай II и его предшественники активно стремились сместить епископов, купивших свой пост, так называемый грех симонии, и в целом освободить Церковь от мирского вмешательства. Однако другая группа кардиналов выступала против реформаторской программы и пользовалась поддержкой императрицы Агнессы. Они собрались в Базеле и 28 октября избрали Петра Кадала, епископа Пармы, папой Гонорием II. Следующей весной Гонорий и его сторонники двинулись на Рим и заняли город [7]. Посланники византийского императора, должно быть, прибыли туда вскоре после этого, в начале мая 1062 года [8].

Будучи посланником императрицы Агнессы, Бенцо Альбский был сторонником Гонория II и противником Александра II. Его рассказ отражает эту позицию, но есть веские основания доверять его утверждению о визите посланников в Рим. Его описание кажется правдоподобным. Он изображает их довольно экзотическими, тщательно описывая цвет и богатство их одежды. Такая реакция на гостей из Константинополя была нередким явлением, отражающим византийскую дипломатическую практику: посланники всегда одевались так, чтобы произвести впечатление. Никита Хониат говорит, что делегация в 1196 году была одета в одежды с широкой пурпурной полосой, вышитой золотом [9]. С другой стороны, латинский текст, который Бенцо приводит в качестве текста письма, якобы привезенного посланниками, гораздо менее убедителен:

Константин Doclitius, император Константинополя, приветствует римского патриарха, возведенного царским указом над вселенской Церковью. Мудрость римлян, почерпнутая из наших греческих источников, которая процветала при первом, втором и третьем Оттонах, в настоящее время ослабла до такой степени, что они заключили соглашение с норманнами как союзниками [своего] правления. На данный момент они сами узурпируют должность императора, как в случае с антипапой из Лукки. Чтобы исправить это, я хочу с помощью вашс заключить пакт о вечной дружбе с юным Генрихом [IV], королем римлян. Ибо я тоже римлянин, и, следовательно, мы оба, римляне, должны быть едины под твоим началом, нашим общим отцом, связанные узами неразделимой любви. С этой целью я передам ему [т.е. Генриху IV] своего porphyrogenitus [порфирородного] сына в качестве заложника и всю мою казну, чтобы он мог делать с ней все, что пожелает, для себя и своих солдат, и чтобы под вашим руководством у него были средства отправиться ко Гробу Господню и изгладить мерзость норманнов и их подданных язычников. Таким образом, христианская свобода может вновь процветать до скончания веков. Человек Божий, наследник Святого Петра, храни эти слова в своем сердце и совершай дело Божье [10].

Ряд моментов в этом тексте вызывает подозрения. В самой первой строке император представляется как Constantinus Doclitius, Constantinopolis basileus. Мало того, что его фамилия Дука [греч. — греч. Κωνσταντίνος Δούκας] искажена, хотя византийская канцелярия, возможно, могла бы это исправить, так он ещё и присваивает себе неверный титул. Византийских правителей всегда называли «императорами римлян», а не «императорами Константинополя». Есть и множество других странных деталей. Константин X, как ни странно, поддерживает кандидата Бенцо на спорных выборах, называя Александра II Lucanus pseudopapa [лукканским антипапой], и не только предлагает в заложники собственного сына, но даже обещает передать молодому Генриху IV всю свою казну [11]. Называя папу super universali aecclesia sublimatus [вознесенным над вселенской Церковью], Константин X, по-видимому, поддерживает идею папской власти над всей Церковью, утверждение, которому решительно сопротивлялись поколения патриархов Константинополя [12]. Самое удивительное — это то, как император всячески подчеркивает, что он, западный император и папа были в равной степени римлянами. Это, кажется, противоречит хорошо известному византийскому утверждению о том, что только они могли претендовать на звание подлинных римлян. Предшественник Константина X, Никифор II Фока [963-999], высмеивал итальянского посланника германского императора Отто I, потому что оба они не были римлянами, а были лангобардами.[13] Это также прямо противоречит византийской доктрине Translatio Imperii [Передача империи], согласно которой Константин Великий безвозвратно передал римскую имперскую власть Константинополю, основав город в 324 году н.э. В свете этого византийский император и его советники отказались признать Отто I и его преемников «императорами римлян» [14]. Наконец, в конце письма есть странно несоответствующее упоминание Гроба Господня в Иерусалиме, которое, по-видимому, не имеет никакой связи с остальной частью письма.

Ввиду этих аномалий многие ученые пришли к выводу, что, хотя Константин X, возможно, и посылал посланников к Гонорию, текст, предоставленный Бенцо, не имеет никакого отношения к письмам, которые они могли передавать. Карл Эрдман, Герберт Эдвард Джон Каудри и другие утверждали, что его формулировка была полностью выдумана самим Бенцо для продвижения своих собственных политических целей. Будучи преданным сторонником Генриха IV, он стремился представить своего господина как «последнего императора», предсказанного Тибуртинской Сивиллой [Тибуртинская сивилла — мифическая пророчица из Тибура [ныне Тиволи], с которой связана легенда о пророчестве, данном римскому императору Октавиану Августу. — Прим. пер.] и Псевдо-Мефодием , и который должен был отправиться в Иерусалим и быть коронован там. Отсюда и очевидное признание папской власти и римского характера западной императорской власти, а также упоминание Гроба Господня [15].

Однако не все готовы считать письмо полностью сфабрикованным епископом. Ханнес Моринг утверждает, что у Бенцо не было оснований представлять Генриха IV в таком свете, поскольку именно враг западного императора, папа Григорий VII, мыслил в этом апокалиптическом ключе. Вместо этого Моринг рассматривает текст как пересказ Бенцо подлинного письма, доставленного в Рим в 1062 году, и его попытку передать его смысл так, как он его понимал. Возможно, епископ не видел оригинал и поэтому допустил некоторые ошибки в деталях, таких как имя и титул императора, но некоторые элементы оригинала сохранились [16].

Если принять интерпретацию письма Морингом, то многие его [письма] странные особенности начинают обретать иной смысл. Например, за необычным языком можно проследить некоторые давно устоявшиеся приемы византийской внешней политики. Речь идёт о предполагаемом предложении Константина X отдать своего сына в заложники. Это не так уж и невероятно, поскольку подобные договоренности хорошо задокументированы. В июле 1098 года лидеры Первого крестового похода заявили в энциклике, что Алексей I отдал им своего племянника и зятя в заложники [17]. Один из лидеров похода, Годфрид Буйонский, якобы получил в заложники десятилетнего сына Алексея, будущего императора Иоанна II [18]. Предположительно, что эти члены византийской императорской семьи провели время с армией крестоносцев в качестве залога доброй воли, но не сопровождали её, когда она двинулась за Никею в июне 1097 года. Константин X мог предложить нечто подобное. В версии письма, составленной Бенцо, его сын назван porphyrogenitus [рожденным в пурпуре], поэтому, предположительно, речь шла о его втором или третьем сыновьях, Константине или Андронике, поскольку они появились на свет после восшествия императора на престол в 1059 году.

В версии письма, представленной Бенцо, также могут содержаться недоразумения относительно подлинных византийских дипломатических приемов. Примером может служить утверждение Константина о том, что он и Генрих IV должны быть «связаны цепями неразрывной любви» под властью своего общего отца Гонория. Это могло быть недоразумением, связанным с символическим усыновлением и ритуальным родством с союзными лидерами, продолжением обычая, существовавшего в самом византийском обществе [19]. Один из примеров произошел в 865 году, когда хан Борис Болгарский разорвал свои связи с королем восточных франков в пользу союза с Византией. Это событие было отмечено крещением Бориса в христианство византийским духовенством и изменением его имени на Михаил в честь правящего императора Михаила III [842-867]. Подразумевалось, что Михаил III выступал в роли крестного отца Бориса, что представляло собой форму ритуального родства, символизировавшего принятие хана в византийскую сферу влияния [20]. Аналогично, утверждалось, что Алексей I усыновил некоторых из лидеров Первого крестового похода в 1097-1101 годах [21]. На то, что здесь имеется в виду именно это ритуальное родство, указывает отрывок из работы Бенцо, где он утверждает, что rex bizantinus обещал Генриху IV так много, что тот был словно его собственным сыном [22]. Даже самая нелепая деталь, предполагаемая готовность Константина X передать всю свою казну папе, может быть подобным недоразумением. Это может быть просто неумелое описание щедрых денежных субсидий, которые византийские императоры предлагали потенциальным союзникам. В 967 году Никифор II Фока передал правителю Киева Святославу 1500 фунтов золота в качестве стимула для вторжения в Болгарию [23]. Позже императору Генриху IV было обещано 360 000 nomismata [золотых монет] за нападение на норманнов в Южной Италии [24].

Аргумент о том, что текст Бенцо является искаженной версией подлинного императорского письма, дополнительно подкрепляется сравнением с очень похожим посланием, отправленным тридцать лет спустя. Предположительно, оно было отправлено императором Алексеем I графу Роберту I Фландрскому около 1091 года и содержит эмоциональную просьбу о помощи против своих врагов [25]. Как и письмо 1062 года, фламандское письмо содержит всевозможные элементы, которые никак не могли присутствовать в подлинном документе. Оно начинается с того, что Алексей называет себя «императором Константинополя», и содержит аналогичное предложение передать накопленные богатства Константинополя. Самым странным из всего является открытое признание Алексея в том, что «я постоянно бегу от турок и печенегов», что вряд ли кто-либо из проницательных политиков стал бы открыто признавать в письменной форме [26]. Следовательно, немногие историки считают это подлинным императорским письмом, и многие рассматривают его как полную выдумку [27]. Однако остается и третья возможность. Хотя дошедший до нас латинский текст может быть не подлинным, составленным в Константинополе, он вполне мог быть основан на оригинальном письме, некоторые элементы которого сохранились. Из других источников известно, что Алексей ранее встречался с графом Фландрии и что тот направлял обращения христианским правителям на Западе. Таким образом, нет оснований сомневаться в том, что письмо было отправлено и что его общий тон представлял собой просьбу о военной помощи. Другие странные детали могли быть добавлены позже [28.]

Итак, что же на данном этапе можно заключить относительно рассказа Бенцо о посланниках 1062 года и доставленном ими письме? Во-первых, нет оснований сомневаться в том, что в то время в Рим было отправлено посольство. Во-вторых, текст привезенного ими письма, представленный Бенцо, не может быть полностью подлинным. В-третьих, сохранившийся текст, вместо того чтобы быть полным вымыслом самого Бенцо, может представлять собой искаженную версию с некоторыми элементами оригинального письма. Это приводит к вопросу о том, какие именно элементы присутствовали в оригинале? В оставшейся части статьи будет говориться, что следующие пять пунктов присутствовали в письме Константина X, даже если они не обязательно были выражены в точном виде, как это передал Бенцо:

i. предложение заключить союз с папой и избранным императором Священной Римской империи против норманнов;
i i. одобрение кандидатуры Гонория II в противовес Александру II;
i ii. очевидное признание всеобщей папской власти;
i iii. явная готовность признать папу и избранного западного императора своими собратьями-римлянами; и
i iv. отсылка к Гробу Господнему в Иерусалиме.

На основе этих пяти пунктов будет рассмотрена первая из трех важных областей, упомянутых в начале: политика Константина X в Италии.

РЕАКЦИЯ НА СИТУАЦИЮ В ИТАЛИИ В 1060-Х ГОДАХ

Константин X Дука взошел на престол в 1059 году после отречения Исаака I Комнина [1057-1059]. Его правление фактически закончилось в октябре 1066 года, когда он заболел, и его жена Евдокия сформировала регентский совет для управления вместо него. Он умер в мае следующего года [29]. Современники не очень хорошо отзывались о его недолгом пребывании у власти. Михаил Атталеат считал, что он слишком много времени тратил на председательствование в гражданских процессах, игнорируя угрозу границам. Иоанн Скилица был более прямолинеен, осуждая его как недалёкого, ленивого и пренебрегающего военными делами [30]. Даже его близкий друг и верный сторонник, Михаил Пселл, был вынужден признать, что тот пренебрегал обороной [31]. Современные историки отразили эти суждения в своих оценках его правления [32]. Тем не менее, хотя Константин X, вероятно, не был величайшим правителем Византии, свидетельства Бенцо могут указывать на то, что он был гораздо более активен, чем признавали его современники.

Одной из насущных проблем, с которыми Константин X столкнулся после своего восшествия на престол, было постепенное завоевание норманнами византийских территорий в Южной Италии. Политика защиты этого региона уже существовала. Вместо того чтобы посылать войска, византийские императоры уже некоторое время стремились заручиться поддержкой папы, поскольку он был так же встревожен норманнскими вторжениями, как и они. Император Константин IX Мономах [1042-1055] отправил своего посланника Аргироса к папе Льву IX в 1052 году, и союз был заключен. Затем папа возглавил армию против норманнов, но потерпел поражение и был взят в плен в битве при Чивитате 17 июня 1053 года [33]. В следующем году три папских легата во главе с кардиналом Гумбертом из Сильва Кандиды посетили Константинополь, и Константин IX попытался договориться о возобновлении союза. Эти усилия были сорваны, когда легаты поссорились с константинопольским патриархом по богословским вопросам и внезапно покинули его, отлучив от церкви [34]. Это не положило конец переговорам. Один из легатов, Фридрих Лотарингский, был избран папой Стефаном IX в августе 1057 года и отправил в Константинополь еще одну группу посланников для возобновления обсуждений. К сожалению, легаты успели добраться только до Бари, когда пришло известие о смерти папы, поэтому они вернулись в Рим [35]. Последующий папа, Николай II, резко изменил свою политику и решил сделать норманнов союзниками, а не врагами. В августе 1059 года он признал их завоевания византийской территории и назначил их лидера, Роберта Гвискара, герцогом Апулии и Калабрии [36]. Таким образом, во время восшествия на престол Константина X, должно быть, казалось, что надежды на привлечение папы в качестве союзника подошли к концу.

Затем события приняли такой оборот, что побудили Константина X возобновить эту политику. После смерти Николая II в 1061 году и последовавших за этим спорных выборов император, как мы знаем из работ Бенцо, воспользовался ситуацией и обратился к кандидату, который, вероятно, противостоял норманнам, — Гонорию II. По-видимому, Константин предполагал, что Гонорий выступит в качестве посредника в переговорах с регентством Генриха IV, которое могло использовать гораздо большую военную силу, чем папа. Действительно, в другом месте своей работы Бенцо описывает, как Константин X отправлял святые реликвии и богатые дары Генриху IV через Гонория II и купца Пантелеона Амальфи [37]. Это предпочтение Гонория II как вероятного анти-норманнского папы является возможным объяснением резкого осуждения Александра II, как Lucanus pseudopapa в тексте версии письма Бенцо, если эта фраза действительно не была добавлена епископом.

Как выяснилось, Гонорий II так и не смог сыграть ту роль, которая ему была отведена. Вскоре после визита послов он и его сторонники были вынуждены покинуть Рим и отправиться в Парму. В мае 1064 года синод в Мантуе провозгласил Александра II единственным законным папой, и тот продолжил благоприятное отношение Николая II к норманнам [38]. В апреле 1071 года последний византийский оплот в Южной Италии, порт Бари, пал под натиском Роберта Гвискара [39]. Сын Константина X, Михаил VII, изменил политику своего отца и заключил союз с Гвискаром в 1074 году, хотя он так и не был реализован, поскольку Михаил был свергнут в 1078 году [40]. Столкнувшись с угрозой норманнского вторжения через Адриатическое море три года спустя, Алексей I вернулся к политике Константина X и успешно заключил анти-норманнский союз с Генрихом IV [41]. Таким образом, рассказ Бенцо предполагает, что политика Константина X в этом отношении следовала за политикой его предшественников и предвосхитила политику его более известного и дольше правившего преемника.

ЦЕРКОВНОЕ ВОССОЕДИНЕНИЕ И СОЮЗ

Существует еще одно направление политики, которое Константин X, возможно, перенял у своих предшественников: стремление к тому, чтобы богословские споры между византийской и западной церквями по поводу авторитета и доктрины не препятствовали совместным действиям против норманнов. Именно это и произошло в июле 1054 года, когда папа Лев IX направил в Константинополь трех папских легатов. Их отвлек спор, разгоревшийся ранее с патриархом Константинополя Михаилом Керуларием, отчасти из-за навязывания западных практик церквям в завоеванных районах Византии на юге Италии, отчасти из-за формулировки Символа веры, а отчасти из-за папских претензий на власть над всей Церковью. Именно эти вопросы побудили кардинала Гумберта и других легатов отлучить Керулария от церкви 16 июля и покинуть Константинополь, не заключив союз. Этот печальный исход никоим образом не был следствием недостатка усилий со стороны Константина IX Мономаха. Когда легаты прибыли в Константинополь, император тепло приветствовал их и ясно дал понять, что обсуждения должны ограничиваться антинорманнским союзом и не должны отклоняться в богословские вопросы. Поэтому, когда настоятель монастыря Студий, Никита Стифат [Niketas Stethatos], распространил брошюру с критикой западного использования опресноков в причастии, император быстро принял меры, чтобы заставить его замолчать. Настоятеля заставили публично сжечь оскорбительный трактат перед легатами [42].

К моменту восшествия Константина X на престол в 1059 году Керуларий умер, но папское отлучение от церкви и ответная анафема патриарха всё ещё оставались в силе и могли стать препятствием для восстановления союза. Текст Бенцо может указывать на то, что Константин X был готов пойти ещё дальше, чем Константин IX, чтобы сгладить церковные разногласия. Император приветствует Гонория II как Rex Romanus, который был super universali aecclesia sublimatus [возвышен над вселенской Церковью], тем самым косвенно дистанцируясь от спора о папской власти. Затем он присваивает Генриху IV титул Rex Romanus [римский король]. Генрих действительно всё ещё был королём, поскольку его императорская коронация не состоялась в Риме, но эти слова, если они подлинные, предполагают, что Константин косвенно признавал ключевой элемент папской власти — право короновать римских императоров. Действительно, Константин X далее подчеркнул, что папа, западный император и он сам в равной степени являются римлянами и поэтому должны объединиться против своего общего врага — норманнов [43]. Если это действительно присутствовало в первоначальном письме, то Константин X всячески стремился наладить отношения с папой и императором, вплоть до смягчения некоторых традиционных разногласий.

Эта гибкость проявилась и другим образом. По всей видимости, после спорных выборов папы в 1061 году император связался не только с Гонорием II, но и со своим соперником Александром II. Единственным свидетельством этого контакта является трактат об ошибочном византийском понимании исхождения Святого Духа, написанный одним из сторонников Александра II, кардиналом Петром Дамианом. Трактат адресован некоему Patriarch L, который был убедительно идентифицирован как преемник Керулария на посту патриарха Константинополя, Константин III Лихуд. Предполагается, что трактат Дамиана мог быть ответом на письмо, отправленное патриархом. Поскольку Константин III был патриархом только в период с 1058 по 1063 год, вероятно, это письмо было отправлено примерно в то же время, когда, как сообщает Бенцо, было сделано обращение к Гонорию II [44]. Возможно, задача связаться с Александром была поручена патриарху, а не посланникам императора, поскольку кандидат в реформаторы вряд ли был бы восприимчив к идее совместных действий против норманнов.

Такой подход несовместим с резкими высказываниями об Александре II в письме к Гонорию II, но вписывается в весьма практичный и гибкий характер византийской дипломатии, которая стремилась к союзу везде, где это было возможно, даже вне зависимости от религиозной принадлежности [45]. Таким образом, Константин X снова демонстрирует готовность исследовать все пути для достижения своей цели.

Дополнительные свидетельства готовности Константина X появляются из инцидента, произошедшего несколько лет спустя. В июне 1065 года группа из примерно 12 000 немцев во главе с контингентом епископов возвращалась из Иерусалима. Хотя летописец этого «Великого немецкого паломничества» не указывает конкретно, что оно проходило через Константинополь, мы знаем, что оно покинуло Иерусалим в мае и что 23 июля оно находилось в Венгрии, когда умер один из его лидеров, епископ Гунтер Бамбергский [46]. Вероятнее всего, паломники пересекли Босфор и провели некоторое время в окрестностях Константинополя, прежде чем двинуться на север, на следующем этапе своего путешествия.

Присутствие такого большого количества западных христиан вполне могло бы спровоцировать дискуссию о вопросах, разделявших восточную и западную церкви. На это указывает Житие Никодима Святогорца, бывшего настоятеля грузинского монастыря Иверон на горе Афон. В нем говорится, что он и его последователи также находились в Константинополе в июне 1065 года [47]. Грузинская делегация присутствовала при императорском дворе, где также был Константин X вместе с «некоторыми знатными и выдающимися людьми из Рима и Армении…». Один из присутствовавших армян идентифицирован как Гагик II Багратуни, бывший правитель Ани [Армянское царство Багратидов, Багратидская Армения, Ширакское царство — армянское феодальное государство, существовавшее с 885 по 1045 год. — Прим. пер.]. Имена западных прихожан не указаны, но, вероятно, это были Гунтер Бамбергский и другие лидеры «Великого немецкого паломничества». Именно в этот день император попросил Никодима Святогорца объяснить, почему византийцы использовали квасной хлеб в Причастии, а латиняне и армяне — пресный. Ответ Никодима был на удивление беспристрастным: он заявил, что в выборе латинов и армян использовать пресный хлеб не было ничего еретического. Император, по-видимому, был очень доволен этим ответом [48]. Можно легко представить, почему: это был своего рода примирительный аргумент, который должен был сгладить путь к прекращению раскола и проложить дорогу к новому антинорманнскому союзу с папой и верховным правителем паломников, западным императором. Интересно также, что в «Житие» Никодима латинов также называют «римлянами», что перекликается письма Константина 1062 года по версии Бенцо [49]. В этом контексте текст Бенцо с щедрой уступкой Константина X римского статуса и всеобщей власти не кажется таким уж невероятным.

Преемникам Константина X было завещано ставить общие ценности и разрешение разногласий во главу угла в отношениях с папой римским и западным императором. Его сын, Михаил VII, вероятно, поступил так же во время своего посольства к Григорию VII в 1073 году, которое, возможно, было вызвано визитом папского легата Петра из Ананьи в Константинополь годом ранее [50]. Хотя письмо Михаила не сохранилось, вопрос о церковном примирении упоминается в сохранившемся ответе папы, что позволяет предположить, что император поднял его первым [51]. Аналогично, когда Алексей I готовился к первому контакту с Урбаном II в 1089 году, первым делом он спросил свое духовенство, почему имя папы отсутствует на диптихах — списке тех, кого следует почитать во время Евхаристии в Святой Софии [52]. Было решено восстановить его имя, и, предположительно, затем в Рим были отправлены посланники. Опять же, письмо, которое они везли, не сохранилось, но в сентябре 1089 года на синоде в Мельфи папа снял отлучение Алексея от церкви, наложенное Григорием VII, сторонником Роберта Гвискара и норманнов.[53] Подобная стратегия, подчеркивающая общие черты обеих сторон и преуменьшающая различия, также прослеживается в отношениях Алексея с Генрихом IV. В письме 1081 года он обращался к Генриху как к своему христианскому брату и хвалил его готовность действовать против Роберта Гвискара, «врага Бога и христиан».[54] Таким образом, если в вопросе союза против норманнов Константин X просто продолжил политику своих предшественников, то когда дело дошло до налаживания отношений и сглаживания давних разногласий, он вполне мог быть готов пойти гораздо дальше.

ВРАГИ С ВОСТОКА И ГРОБ ГОСПОДЕНЬ

До сих пор текст Бенцо использовался в поддержку мнения о том, что Константин X продолжал линию политики, начатую его предшественниками, и что в одном отношении он даже расширял её. Однако есть одна часть текста, которая может указывать на то, что именно он был инициатором определённого курса действий: загадочное упоминание Иерусалима в конце письма. Константин X говорит Гонорию II: «Под вашим руководством может появиться возможность отправиться к Гробу Господнему и искоренить мерзость норманнов и язычников» [55]. Сама странность сопоставления норманнов и Гроба Господня порождает подозрение, что это могло быть более поздней писцовой интерполяцией, причём слова «Гроб Господень» и «язычники» были добавлены позже. Это кажется маловероятным. Текст Ad Henricum Imperatorem сохранился в единственной рукописи, хранящейся в библиотеке Упсальского университета [C.88], датируемой концом XI века, вскоре после завершения работы в 1085 году, поэтому возможности для вмешательства в текст были ограничены [56]. Вместо этого большинство комментаторов рассматривают эти слова как элемент, сфабрикованный самим Бензо в рамках его политической и апокалиптической программы [57]. В этом разделе будет рассмотрено, могли ли они на самом деле присутствовать в оригинальном византийском письме и, если да, то каково может быть их значение.

Первым шагом в обосновании этого аргумента является напоминание о том, что норманны были не единственной угрозой, с которой Константину X пришлось столкнуться после восшествия на престол в 1059 году. На Балканах тюркские печенеги обосновались между Дунаем и горами Haemus [Балканские горы, которые в античное время назывались Гемом, Эмом [др.-греч. Αἶμος, лат. Haemus] – Прим. пер.] и сопротивлялись всем попыткам их сдержать, в последнюю очередь со стороны предшественника Константина, Исаака I [58]. Более серьезная опасность назревала на востоке. В конце X века Византия перешла в наступление на своей восточной границе, захватив Тарс в 965 году и Антиохию в 969 году. Она также постепенно поглощала царства и княжества Армении, кульминацией чего стало присоединение царства Ани в 1045 году. Эти завоевания и аннексии значительно увеличили территорию Византии и продвинули границу дальше на восток, чем когда-либо прежде, но они означали, что теперь необходимо было защищать уязвимый выступ в Сирии и длинную границу на далеком Кавказе. К середине XI века эти границы стали подвергаться нападениям. В Сирии угроза исходила от Мирдасидов из Алеппо, которые когда-то были данниками императора. В 1062 году они пересекли границу и осадили Антиохию [59]. В Армении наибольшую опасность представлял могущественный Сельджукский султанат. Хотя у византийского императора был договор с султаном от 1055 года, ни один из правителей не смог предотвратить пересечение границы группами турецких налетчиков. Сначала их набеги были лишь помехой. Затем в августе 1059 года, примерно за два месяца до восшествия на престол Константина X, отряд налетчиков захватил и разграбил Себастею [60]. Город находился не в Армении, а к западу от Таврских гор. Впервые в Константинополе осознали, что в опасности находится не только армянская граница, но и вся византийская Малая Азия.

Очевидным ответом был поиск союзников. Фатимидский халиф Египта, аль-Мустансир, был возможным кандидатом. У Фатимидов был давний договор с византийским императором, который предоставлял им контроль над мечетью в Константинополе в обмен на то, что император получит опеку над христианскими святынями в Иерусалиме. Именно во время правления Константина X, в 1063 году, фатимидские власти разрешили византийскому правителю построить стену вокруг христианского квартала в Священном городе. Более того, шиитские Фатимиды долгое время находились в конфронтации с воинственно настроенными суннитами-сельджукидами и могли оказывать сдерживающее влияние на Мирдасидов, которые также были шиитами. Но эффективность Фатимидов как союзника была ограничена. К 1060 году они быстро теряли позиции в северной Сирии в пользу Сельджукидов и столкнулись со своим собственным внутренним кризисом [61].

В качестве альтернативы Константин X мог бы рассмотреть возможность привлечения помощи от христианских держав Запада. В каком-то смысле в этом не было ничего нового. Как уже обсуждалось, византийцы уже очень активно привлекали западных союзников против другого врага — норманнов, и на протяжении десятилетий они вербовали отдельных наемников для службы на Востоке, где те доказали свою эффективность [62]. Однако было бы очевидно, что для привлечения помощи в больших масштабах необходим иной подход, отличный от того, который использовался в случае с норманнами, поскольку не было никакой взаимной выгоды. Земли Сельджуков и Мирдасидов находились далеко на востоке и не представляли никакой опасности для Рима и Германии. Хотя можно было бы предложить обычную щедрую субсидию, потребовались бы дополнительные стимулы. Один из них удобно обеспечивался тем фактом, что восточные враги не были христианами. Можно было обратиться к христианской солидарности перед лицом общего «неверного» врага. Но был и другой стимул. Византийцы прекрасно знали о почтении Запада к Святому городу Иерусалиму, о чем свидетельствует постоянно растущее число паломников, проходивших через Константинополь по пути туда в течение XI века [63]. Это тоже можно было использовать. Константинополь находился не только на сухопутном пути в Иерусалим. Его непревзойденная коллекция реликвий Страстей Христовых, хранящаяся в часовне в комплексе Большого дворца, обеспечивала ему прямую связь со Святым городом в сознании западных христиан [64].

Безусловно, существуют свидетельства использования обоих этих мотивов в попытках склонить западных правителей к власти в 1090-х годах. Начнём с христианской солидарности: в «Комерийском тексте», современном латинском translatio, утверждается, что, столкнувшись с нападениями печенегов и турок, Алексей I Комнин разослал многочисленных посланников, «со слезами умоляющих о помощи всего христианского народа» [65]. Письмо, предположительно отправленное Алексеем в 1091 году, которое уже обсуждалось, обращается к графу Фландрии как к Christianae fidei amator [Приверженцу христианской веры] и предупреждает, что вся Византийская империя падет перед неверными, «если верные Латинской христианской церкви не придут нам на помощь» [66]. Второй мотив также присутствует: Иерусалим упоминается в конце письма графу Фландрии. Алексей призывает графа не «допустить потери христианских земель — или, что ещё хуже, Гроба Господня» [67].

Разумеется, следует помнить, что «Комерийский текст» и письмо графу Фландрии — это западные латинские источники, которые могут не отражать намерения самого императора или его точные слова. С другой стороны, их свидетельства подкрепляются византийским текстом, Synopsis Chronike, приписываемой Феодору Скутариоту, архиепископу Кизика. Описывая план Алексея I по отвоеванию Малой Азии в начале 1090-х годов и необходимость привлечения людских ресурсов для этого предприятия, автор утверждает, что:

Он использовал в качестве предлога тот факт, что эти народы [западные европейцы] считали персидское [т. е. сельджукское] господство в районе Иерусалима и животворящей гробницы нашего Спасителя Иисуса Христа невыносимым. Расценив такое положение дел как неожиданную удачу, он отправил послов к тому, кто правил старым Римом в качестве архипресвитера [т. е. папы Урбана II], а также к местным царям и сеньорам, как они их называют [68].

Как и в случае с латинскими текстами, есть основания сомневаться в свидетельстве Скутариота. Он жил в конце XIII века, и поэтому, если он был автором работы, то написал её более чем через сто лет после Первого крестового похода, когда его успех в Иерусалиме был хорошо известен. Таким образом, его анализ политики Алексея вполне мог быть результатом ретроспективного анализа. С другой стороны, как он ясно дал понять в своём предисловии, Скутариот был всего лишь составителем, а не автором. В его работе не было ничего оригинального: он лишь предлагал краткое изложение своих более ранних трудов. Там, где работы, которые он обобщал, сохранились, можно увидеть, что он очень точно воспроизвёл содержащуюся в них информацию. Следовательно, он мог обобщать более ранний, возможно, даже современный ему источник, который теперь утерян [69]. Таким образом, имеющиеся данные указывают на то, что христианская солидарность и привлекательность Иерусалима использовались в византийской дипломатии в 1090-х годах.

Остается открытым вопрос о том, когда именно византийские императоры и их советники впервые ввели эти элементы в свою дипломатию, ориентированную на Запад. Возможно, это было связано с обращением Михаила VII Дуки к папе Григорию VII в 1073 году. В этом случае у нас нет текста письма, которое несли имперские посланники, только ответ папы и ряд более поздних писем, которые он разослал различным христианским правителям в следующем году. Они дают представление о том, что мог сказать император. Например, в энциклике от марта 1074 года папа заявляет, что он слышал следующее:

Народ язычников одержал убедительную победу над христианской империей и с жалкой жестокостью опустошил Константинополь почти до самых стен, захватив всё и истребив, как скот, многие тысячи христиан [70].

Аналогичным образом, Иерусалим упоминается в письме Генриху IV от 7 декабря 1074 года. В нем Григорий VII описывает, как он собирает армию в 50 000 человек с целью привести ее к Гробу Господнему [71]. Совпадение того факта, что вскоре после приема посольства от византийского императора папа обращался с эмоциональным призывом к христианской солидарности и планировал экспедицию в Иерусалим, может указывать на то, что император мог включить эти элементы в свой первоначальный подход.

Текст Бенцо может свидетельствовать о том, что эти стимулы применялись еще раньше. Падение Себастеи в 1059 году, возможно, побудило Константина X и его советников надеяться, что анти-норманнский союз может распространиться и на врагов на Востоке. Это объясняет, почему в письме Гонорию II 1062 года использовалась риторика христианской солидарности, даже когда враги были единоверцами. Император утверждал, что искоренение «скверны норманнов и язычников» обеспечит «возрождение христианской свободы до конца времен». Это также объясняет упоминание о «посещении Гроба Господня» [72]. Если Константин X действительно первым применил эти стимулы, он, возможно, не был таким недалеким и ленивым, как утверждал Скилица.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В этой статье предпринята попытка поместить довольно запутанный рассказ Бенцо Альбского о посольстве в более широкий контекст византийской дипломатии на Западе в десятилетия, предшествовавшие Первому крестовому походу. Вполне возможно, что письмо, текст которого он приводит, было просто его собственной выдумкой. Тем не менее, некоторые элементы в нем предполагают, что это может быть переработка оригинального письма, и что оно может сохранять некоторые его элементы. Никогда нельзя с уверенностью сказать, что это были за элементы, но здесь предложено пять. Из них наиболее интригующим является упоминание Гроба Господня, которое может представлять собой первую попытку использовать почитание Иерусалима Западом для привлечения военной помощи против мусульманских врагов. Однако следует подчеркнуть, что использование Иерусалима в качестве стимула для оказания помощи византийскому императору — это совсем другое дело, чем назначение Святого города целью военной экспедиции, как это недавно было предложено в контексте Алексея I [73]. Здесь речь идет лишь о побуждении. Стратегический план по захвату Иерусалима — это совсем другое дело, и нет никаких свидетельств того, что византийский император имел к нему какое-либо отношение.

Джонатан ХАРРИС
Королевский университет Холлоуэй. Лондон, Великобритания
Перевод с английского

ПРИМЕЧАНИЯ

1 See for example: Steven Runciman, A History of the Crusades: 1. The First Crusade [Cambridge, 1951], p. 116; Paul Lemerle, ‘Byzance et la croisade’, in Paul Lemerle, Le monde de Byzance: Histoire et Institutions [London, 1978], no. VIII, pp. 595-620, at pp. 600-1; H. E. J. Cowdrey, ‘Pope Urban II’s preaching of the First Crusade’, History: Journal of the Historical Association, 55 [1970], p. 188; Ralph-Johannes Lilie, Byzanz und die Kreuzzüge [Berlin, 2004], p. 34; Chris Wright, ‘On the margins of Christendom: The impact of the Crusades on Byzantium’, in The Crusades and the Near East: Cultural Histories, ed. Conor Kostick [Abingdon, 2011], pp. 55-82, at pp. 56-7; Thomas Asbridge, The First Crusade: A New History [London, 2012], pp. 18-30.

2 Peter Frankopan, The First Crusade: The Call from the East [London, 2012], pp. 87-100.

3 Michael Angold, The Byzantine Empire, 1025-1204: A Political History [2nd ed., London and New York, 1997], p. 159; Jonathan Harris, ‘Byzantium and the First Crusade: Three avenues of approach’, Estudios Bizantinos, 2 [2014], pp. 125-41; Jonathan Harris, Byzantium and the Crusades [3rd ed., London and New York, 2022], pp. 58-61.

4 Erich Caspar [ed.], Das Register Gregors VII., Monumenta Germaniae Historica, Epistolae Selectae, 1-2, 2 vols [Berlin, 1920-3], I, pp. 29-30; H. E. J. Cowdrey [ed.], The Register of Pope Gregory VII, 1073-1085 [Oxford, 2002], p. 20; H. E. J. Cowdrey, ‘Pope Gregory VII’s “crusading” plans of 1074’, Outre Mer: Studies in the History of the Crusading Kingdom of Jerusalem presented to Joshua Prawer, ed. Benjamin Z. Kedar et al. [Jerusalem, 1982], pp. 27¬40 and reprinted in Cowdrey, Popes, Monks and Crusaders [London, 1984], no. X; H. E. J. Cowdrey, ‘The Gregorian papacy, Byzantium and the First Crusade’, Byzantinische Forschungen, 13 [1988], pp. 145-69.

5 The text survives in only one manuscript from the late eleventh century, Uppsala University Library C.88, of which two editions have been made: Ad Henricum Imperatorem. Libri VII, ed. K. Pertz, Monumenta Germaniae Historica, Scriptores, 11 [Hannover, 1854], pp. 591-681; Sieben Bücher an Kaiser Heinrich IV., ed. and trans. H. Seyffert, Monumenta Germaniae Historica, Scriptores Rerum Germanicarum, 65 [Hannover, 1996].

6 Benzo, Ad Henricum Imperatorem, pp. 616-17; Benzo, Sieben Bücher, pp. 224 8. All translations of the Latin original are by the author of this article.

7 Bonizo of Sutri, Liber ad Amicum, ed. Philippe Jaffe [Berlin, 1865], pp. 69-71; translation in I. S. Robinson, The Papal Reform of the Eleventh Century: Lives of Pope Leo IX and Pope Gregory VII [Manchester, 2004], pp. 158-261, at 205-8; Philippe Jaffe, Samuel Loewenfeld, Ferdinand Kaltenbrunner and Paul Ewald [ed.], Regesta Pontificum Romanorum ab Condita Ecclesia ad Annum Post Christum Natum MCXCVIII, 2 vols [2nd ed., Leipzig, 1885-8], I, p. 593; H. E. J. Cowdrey, Pope Gregory VII [1073-1085] [Oxford, 1998], pp. 49-53.

8 On the dating of the embassy, see Werner Ohnsorge, ‘Die Byzanzreise des Erzbischofs Gebhard von Salzburg und das päpstlichiche Schisma im Jahre 1062’, Historisches Jahrbuch, 75 [1956], p. 160; Franz Herberhold, ‘Die Angriffe des Cadalus von Parma [Gegenpapst Honorius II.] auf Rom in den Jahren 1062 und 1063’, Studi Gregoriani, 2 [1947], p. 490.

9 Niketas Choniates, Historia, ed. Jan Louis van Dieten, Corpus Fontium Historiae Byzantinae 11, 2 vols [Berlin, 1975], I, p. 477; Niketas Choniates, O City of Byzantium. Annals of Niketas Choniates, trans. H. J. Magoulias [Detroit, 1984], p. 262. For other comments on dress, see Odo of Deuil, De Profectione Ludovici VII in Orientem, trans. Virginia G. Berry [New York, 1948], pp. 26-7; Baha al-Din Ibn Shaddad, The Rare and Excellent History of Saladin, trans. D.S. Richards [Aldershot, 2001], p. 121.

10 Benzo, Ad Henricum Imperatorem, pp. 616-17; Benzo, Sieben Bücher, pp. 226-8.

11 Lucanus could mean ‘Lucanian’, but it is clearly a reference to Alexander II who was from Milan, rather than southern Italy, and was bishop of Lucca before his election as pope.

12 Francis Dvornik, Byzantium and the Roman Primacy, trans. Edwin A. Quain [New York, 1966], pp. 101-48.

13 Liudprand of Cremona, Antapodosis; Homelia paschalis; Historia Ottonis; Relatio de Legatione Constantinopolitana, ed. Paola Chiesa, Corpus Christianorum, Continuatio Medievalis 156 [Turnhout, 1998], p. 192; The Complete Works of Liudprand of Cremona, trans. Paola Squatriti [Washington DC, 2007], p. 246.

14 Donald M. Nicol, ‘Byzantine political thought’, in The Cambridge History of Medieval Political Thought c. 350-c. 1450, ed. J. H. Burns [Cambridge, 1988], pp. 51-79, at pp. 58-60; Karl Leyser, ‘The tenth century in Byzantino-western relationships’, in Relations between East and West in the Middle Ages, ed. Derek Baker [Edinburgh, 1973], pp. 29-63, at p. 33.

15 Carl Erdmann, ‘Endkaiserglaube und Kreuzzugsgedanke im 11. Jahrhundert’, Zeitschrift für Kirchengeschichte, 51 [1932], pp. 403-4, 407-8; Cowdrey, ‘Pope Gregory VII’s “crusading” plans’, pp. 38-9; H. E. J. Cowdrey, The Age of Abbot Desiderius: Montecassino, the Papacy, and the Normans in the Eleventh and Early Twelfth Centuries [Oxford, 1983], p. 118; Ohnsorge, ‘Die Byzanzreise’, p. 160; Jay Rubenstein, Armies of Heaven: The First Crusade and the Quest for Apocalypse [New York, 2011], p. 20.

16 Hannes Möhring, ‘Benzo von Alba und die Entstehung des Kreuzzugsgedankens’, in Forschungen zur Reichs-, Papst- und Landesgeschichte: Peter Herde zum 65. Geburtstag von Freunden, Schülern und Kollegen dargebracht, ed. Karl Borchardt and Enno Bünz, 2 vols [Stuttgart, 1998], I, pp. 177-86, at 182-5; Jonathan Shepard, ‘Aspects of Byzantine attitudes and policy towards the west in the tenth and eleventh centuries’, Byzantinische Forschungen, 13 [1988], 102-3; Jean-Marie Sansterre, ‘Byzance et son souverain dans les “Libri ad Heinricum IV imperatorem” de Benzo d’Alba’, Bollettino della Badia greca di Grottaferrata [Studi in onore di Mgr Paul Canart per il LXX compleanno], 51 [1997], p. 96; Michael Rentschler, ‘Griechische Kultur und Byzanz im Urteil westlicher Autoren des 11. Jahrhunderts’, Saeculum, 31 [1980], pp. 151-2.

17 Heinrich Hagenmeyer [ed.], Epistulae et chartae ad historiam primi belli sacri spectantes, quae supersunt aevo aequales ac genuinae = Die Kreuzzugsbriefe aus den Jahren 1088-1100. Eine Quellensammlung zur Geschichte des ersten Kreuzzüges [Innsbruck, 1901], pp. 153-4; translation in Malcolm Barber and Keith Bate, Letters from the East: Crusaders, Pilgrims and Settlers in the 12th-13th Centuries [Farnham, 2010], p. 25.

18 Albert of Aachen, Historia lerosolimitana: History of the Journey to Jerusalem, trans. Susan B. Edgington [Oxford, 2007], pp. 84-5.

19 Claudia Rapp, ‘Ritual Brotherhood in Byzantium’, Traditio, 52 [1997], pp. 285-326.

20 Theophanes Continuatus, Chronographiae quae Theophanis continuati nomine Fertur Libri I-IV, trans. Jeffrey Michael Featherstone and Juan Signes-Codoner, Corpus Fontium Historiae Byzantinae, 53 [Berlin, 2015], pp. 232-3; Genesios, On the Reigns of the Emperors, trans. Anthony Kaldellis [Canberra, 1998], p. 86.

21 Albert of Aachen, Historia lerosolimitana, pp. 86-7; Ekkehard of Aura, Chronicon universale, ed. Georg H. Pertz, Monumenta Germaniae Historica, Scriptores, 6 [Hanover, 1844], pp. 33-245, at p. 220; T. J. H. McCarthy, Chronicles of the Investiture Contest: Frutolf of Michelsberg and his Continuators [Manchester, 2014], p. 163.

22 Benzo, Ad Henricum Imperatorem, p. 628; Benzo, Sieben Bücher, pp. 312-14.

23 Leo the Deacon, Historiae Libri X, ed. C.B. Hase, Corpus Scriptorum Historiae Byzantinae [Bonn, 1828], p. 63; Leo the Deacon, The History of Leo the Deacon, trans. Alice-Mary Talbot and Denis F. Sullivan [Washington DC, 2005], pp. 111-12.

24 Anna Komnene, Alexias, ed. Diether R. Reinsch and Athanasios Kambylis, 2 vols, Corpus Fontium Historiae Byzantinae, 40 [Berlin and New York, 2001], I, p. 113; Anna Komnene, The Alexiad, trans. E. R. A. Sewter and Peter Frankopan [London, 2009], p. 102.

25 Heinrich Hagenmeyer, Epistulae, pp. 129-36; translation in Robert the Monk, History of the First Crusade, trans. Carol Sweetenham [Farnham, 2005], pp. 215-22.

26 Heinrich Hagenmeyer, Epistulae, pp. 133-5; Robert the Monk, History, pp. 220-1.

27 Thomas W Smith, Rewriting the First Crusade: Epistolary Culture in the Middle Ages [Woodbridge, 2024], p. 37.

28 Harris, Byzantium and the Crusades, pp. 56-8; Shepard, ‘Aspects’, pp. 106-8.

29 Michal Attaleiates, The History, trans. Anthony Kaldellis and Dimitris Krallis [Cambridge MA, 2012], p. 167; Skylitzes Continuatus, Byzantium in the Time of Troubles: The Continuation of the Chronicle of John Skylitzes [1057¬1079], trans. Eric McGeer and John W. Nesbitt [Leiden, 2020], pp. 68-9.

30 Attaleiates, History, pp. 139, 141; Skylitzes Continuatus, Byzantium in the Time of Troubles, p. 57.

31 Michael Psellos, Chronogaphia, ed. Diether R. Reinsch, 2 vols [Berlin, 2014], I, pp. 257-8; Michael Psellos, Fourteen Byzantine Rulers, trans. E. R. A. Sewter [Harmondsworth, 1966], pp. 338-9.

32 George Ostrogorsky, A History of the Byzantine State, trans. Joan M. Hussey [2nd ed., Oxford, 1968], pp. 341-2; Warren Treadgold, A History of the Byzantine State and Society [Stanford CA, 1997], p. 600; Anthony Kaldellis, Streams of Gold, Rivers of Blood: The Rise and Fall of Byzantium, 955 A.D. to the First Crusade [Oxford, 2017], p. 232.

33 Michel Parisse and Monique Goullet [ed.], La vie du Pape Léon IX [Brunon, évêque de Toul] [Paris, 1997], pp. 110-12; English translation in Robinson, Papal Reform, pp. 97-157, at pp. 149-51. See also Graham A. Loud, The Age of Robert Guiscard: Southern Italy and the Norman Conquest [Harlow, 2000], pp. 118-20.

34 On the events of July 1054, see: D. M. Nicol, ‘Byzantium and the papacy in the eleventh century’, Journal of Ecclesiastical History, 13 [1962], reprinted in Nicol, Byzantium: Its Ecclesiastical History and Relations with the Western World [London, 1972], No. II; Jonathan Shepard, ‘Storm clouds and a thunderclap: East-west tensions towards the mid-eleventh century’, in Byzantium in the Eleventh Century: Being in Between, ed. Marc D. Lauxtermann and Mark Whittow [London, 2017], pp. 127-53.

35 Hartmut Hoffmann [ed.], Chronica Monasterii Casinensis, Monumenta Germaniae Historica, Scriptores, 34 [Hannover, 1980], pp. 369-71

36 Bonizo of Sutri, Liber ad Amicum, pp. 66-7; Robinson, Papal Reform, pp. 10, 202-3; William of Apulia, Le Geste de Robert Guiscard, ed. Marguerite Mathieu [Palermo, 1961], pp. 153-5; Loud, Age of Robert Guiscard, pp. 188-9.

37 Benzo, Ad Henricum Imperatorem, pp. 606, 622; Benzo, Sieben Bücher, pp. 152, 270: ‘Basileus autem Constantinus misit tibi signa similia, videlicet de sudario domini, de cruce simulque, de corona spinea … Certe Doclitius Constantinus, precessorum suorum superlativus, disposuerat iam ante pedes effundere domini mei, quiquid gazarum congesserunt Bizanzeni reges ab inicio seculi, papa Kadalo et Pantaleo Patricio mediantibus.’. On Pantaleon, see Maria Vittoria Marini Clarelli, ‘Pantaleone d’ Amalfi e le porte bizantine in Italia meridionale’, in Arte profana e arte sacra a Bizanzio, ed. Antonio lacobini and Enrico Zanini [Rome, 1995], pp. 641-50; Karen Rose Mathews, Conflict, Commerce and an Aesthetic of Appropriation in the Italian Maritime Cities, 1000-1150 [Leiden, 2018], pp. 28-30; Möhring, ‘Benzo von Alba’, p. 184.

38 Bonizo of Sutri, Liber ad Amicum, pp. 69-72; Robinson, Papal Reform, pp. 12, 84, 206-10; Herberhold, ‘Angriffe’, p. 491.

39 William of Apulia, Le Geste de Robert Guiscard, trans. M. Mathieu [Palermo, 1961], p. 173.

40 Skylitzes Continuatus, Byzantium in the Time of Troubles, pp. 156-7, 162-3; Komnene, Alexias, I, pp. 34-5; Komnene, Alexiad, p. 30; Hélène. Bibicou, ‘Une page d’histoire diplomatique de Byzance au XIe siècle: Michel VII Doukas, Robert Guiscard, et la pension des dignitaires’, Byzantion, 29-30 [1959-60], pp. 43-75; Amatus of Montecassino, The History of the Normans, trans. Prescott N. Dunbar [Woodbridge, 2004], p. 178.

41 Komnene, Alexias, I, pp. 112-14; Komnene, Alexiad, pp. 102-3.

42 Humbert of Silva Candida, ‘Brevis et Succincta Commemoratio’, in Jacques-Paul Migne [ed.], Patrologiae Cursus Completus, Series Latina, 221 vols [Paris, 1844-55], CXLIII, cols 1001-4 at col. 1001. See also Anthony Kaldellis, ‘Keroularios in 1054: nonconfrontational to the papal legates and loyal to the emperor’, Byzantium and the West: Perception and Reality [11th-15th c.], ed. Nikolaos Chrissis, Athina Kolia-Dermitzaki, and Angeliki Papageorgiou [London, 2019], pp. 19-24 where the case is made for the patriarch also steering clear of controversial debate in line with the emperor’s evident wish.

43 Benzo, Ad Henricum Imperatorem, p. 617; Benzo, Sieben Bücher, pp. 226-7. For an earlier discussion see Sansterre, ‘Byzance et son souverain’, pp. 101-5.

44 Peter Damian ‘Contra Errorem Graecorum de Processione Spiritus Sancti’, in Jacques-Paul Migne [ed.], Patrologiae Cursus Completus, Series Latina, 221 vols [Paris, 1844-55], CXLV, cols 633-42, at col. 633; V Grumel, Les regestes des actes du patriarcat de Constantinople: Les actes des patriarches, 7 vols [Paris, 1932-91], I, No. 889; Venance Grumel, ‘Le premier contact de Rome avec l’orient après le schism de Michel Cérulaire’, Bulletin de Littérature Ecclésiastique, 43 [1942], p. 26; Sansterre, ‘Byzance et son souverain’, p. 99.

45 Harris, Byzantium and the Crusades, p. 40.

46 Wilhelm de Giesebrecht and Edmund L. B. Oefele [ed.], Annales Altahenses Maiores, Monumenta Germaniae Historica, Scriptores, 20 [Hannover, 1869], pp. 722-824, at p. 817; Lampert of Hersfeld, Opera, ed. O. Holder- Egger, Monumenta Germaniae Historica, Scriptores Rerum Germanicarum [Hannover and Leipzig, 1894], p. 99; Lampert of Hersfeld, The Annals, trans. I.S. Robinson [Manchester, 2015], p. 106. In general, see Einar Joranson, ‘The great German pilgrimage of 1064 1065′. in The Crusades and Other Historical Essays Presented to Dana C. Munro by His Former Students, ed. Louis J. Paetow [New York, 1928], pp. 3-43; David Jacoby, ’Bishop Gunther of Bamberg, Byzantium and Christian pilgrimage to the Holy Land in the eleventh century’, in Zwischen Polis, Provinz und Peripherie: Beiträge zur byzantinischen Geschichte und Kultur, ed. Lars M. Hoffmann [Wiesbaden, 2005], pp. 267-85.

47 George the Minor, ‘Vie de S. Georges l’Hagiorite’, ed. Paul Peeters, Analecta Bollandiana 36 [1917], p. 139; George the Minor, ‘The life and citizenship of our Holy and Blessed Father, George the Hagiorite’, in Georgian Monks on Mount Athos: Two Eleventh-Century Lives of the Hegoumenoi of Iviron, trans. Tamara Grdzelidze [London, 2009], pp. 97-162, at p. 146.

48 George the Minor, ‘Vie de S. Georges l’Hagiorite’, pp. 137-8; George the Minor, ‘The life and citizenship’, pp. 144-5.

49 George the Minor, ‘Vie de S. Georges l’Hagiorite’, p. 137; George the Minor, ‘The life and citizenship’, p. 144.

50 Bruno of Segni, ‘De S. Petro Episcopo Anagniae in Italia’, in Acta Sanctorum, ed. loanne Baptiste Sollerio, Joanne Pinio, Guilielmo Cupero and Petro Boschio, 60 vols [Paris, 1863-84], vol. 35, 3 August, pp. 236-7.

51 Caspar, Das Register Gregors VII., I, pp. 29-30: ‘Nos autem non solum inter Romanam … ecclesiam et filiam eius Constantinopolitanam antiquam Deo ordinante concordiam cupimus innovare, sed, si fieri potest, quod ex nobis est, cum omnibus hominibus pacem habere’. English translation in Cowdrey, Register of Gregory VII, p. 20.

52 Walther Holtzmann, ‘Die Unionsverhandlungen zwischen Kaiser Alexios I. und Papst Urban II. im Jahre 1089’, Byzantinische Zeitschrift, 28 [1928], p. 61.

53 Bernold of St Blasien Chronicon, ed. Georg Waitz, Monumenta Germaniae Historica, Scriptores, 5 [Hanover, 1844], pp. 385-467, at p. 450. English translation in I.S. Robinson, Eleventh Century Germany: The Swabian Chronicles [Manchester, 2008], pp. 245-337, at p. 298.

54 Komnene, Alexias, I, p. 113; Komnene, Alexiad, p. 102.

55 Benzo, Ad Henricum Imperatorem, p. 617; Benzo, Sieben Bücher, p. 226.

56 On the manuscript, see H. Seyffert’s introduction to Benzo, Sieben Bücher, pp. 49-56.

57 Cowdrey, ‘Pope Gregory VII’s “crusading” plans’, pp. 38-9. The use of the phrase is also considered by T. C. Lounghis, Les ambassades Byzantines en occident depuis la fondation des états barbares, jusqu’aux croisades [407¬1096] [Athens, 1980], pp. 233-4.

58 Attaleiates, History, pp. 121-3; Psellos, Chronogaphia, I, pp. 240-4; Psellos, Fourteen Byzantine Rulers, pp. 317-20.

59 James Wilson, ‘The ransom of high-ranking captives, tributary relationships and the practice of diplomacy in northern Syria, 442-552/1050-1128’, Journal of the Royal Asiatic Society, 32/3 [2022], pp. 660-2.

60 Matthew of Edessa, Armenia and the Crusades, 10 th to 12 th Centuries: The Chronicle of Matthew of Edessa, trans. Ara Edmond Dostourian [Lanham MD, 1993], pp. 94 6; George the Minor, ‘Vie de S. Georges l’Hagiorite’, p. 121; George the Minor, ‘The life and citizenship’, pp. 132, 185; Dimitri Korobeinikov, ‘Raiders and neighbours: The Turks [1040-1304]’, in The Cambridge History of the Byzantine Empire c.500-1492, ed. Jonathan Shepard [Cambridge, 2008], pp. 692-727, at p. 699 supplies the 6 August date.

61 William of Tyre, Chronicon, ed. R. B. C. Huygens, Corpus Christianorum, Continuatio Medievalis, 63 and 63A, 2 vols [Turnhout, 1986], I, pp. 443-4; William of Tyre, A History of Deeds Done beyond the Sea, trans. by Emily Atwater Babcock and A. C. Krey, 2 vols [New York, 1943], I, pp. 406-7; Abbas Hamdani, ‘Byzantine-Fatimid relations before the battle of Manzikert’, Byzantine Studies, 1 [1974], pp. 169-79, at pp. 174, 176.

62 Attaleiates, History, pp. 81-3; Jonathan Shepard, ‘The uses of the Franks in eleventh-century Byzantium’, Anglo- Norman Studies, 15 [1993], pp. 283-8; Sigfus Blöndal, The Varangians of Byzantium: An Aspect of Byzantine Military History [Cambridge, 1978], pp. 54-102.

63 Colin Morris, The Sepulchre of Christ and the Medieval West from the Beginning to 1600 [Oxford, 2005], pp. 139-53.

64 Both Constantinople’s geographical relation to Jerusalem and the relics of the Passion are mentioned in a twelfth century Latin description of the city: Krijnie N. Ciggaar, ‘Une description de Constantinople dans le Tarragonensis 55’, Revue des Études Byzantines, 53 [1995], pp. 119-20.

65 Jonathan Shepard, ‘How St James the Persian’s head was brought to Cormery: A relic collector around the time of the First Crusade’, in Zwischen Polis, Provinz und Peripherie: Beiträge zur byzantinischen Geschichte und Kultur, ed. Lars M. Hoffmann [Wiesbaden, 2005], pp. 287-335, at pp. 303-4.

66 Hagenmeyer, Epistulae, p. 133; Robert the Monk, History, p. 220.

67 Hagenmeyer, Epistulae, p. 136; Robert the Monk, History, p. 222.

68 Theodore Skoutariotes, ‘Synopsis Chronike’, in Mesaiônikê Bibliothêkê, ed. Constantine N. Sathas, 7 vols [Paris, 1872-94], VII, pp. 1-556, at pp. 184-5. English translation in Georgios Chatzelis and Jonathan Harris, Byzantine Sources for the Crusades, 1095-1204 [Abingdon, 2025], p. 8.

69 Leonora Neville, Guide to Byzantine Historical Writing [Cambridge, 2018], pp. 233-4.

70 Caspar, Das Register Gregors VII., I, pp. 75-6; Cowdrey, Register of Gregory VII, pp. 54 5.

71 Caspar, Das Register Gregors VII., I, pp. 165-8; Cowdrey, Register of Gregory VII, p. 123: ‘By God’s inspiration … men from Italy and from beyond the Alps have accepted this challenge, and already more than 50,000 are making themselves ready so that, if they can have myself as leader and as pontiff on a campaign, they are prepared to rise up in armed force against the enemies of God and to go as far as the sepulchre of the Lord under his leadership’.

72 Benzo, Ad Henricum Imperatorem, p. 617; Benzo, Sieben Bücher, p. 226: ‘quatenus te previo sit nobis facultas ire usque ad sepulchrum domini et expurgata spurcicia Normannorum sive paganorum’. 73 Frankopan, First Crusade, p. 6. See also my review of this book in The English Historical Review, 129/537 [2014], pp. 419-21; and Harris, Byzantium and the Crusades, p. 57.