В армянском государстве Киликия три основных религиозно-военных ордена обзавелись сетью крепостей, что позволяло им активно участвовать в обороне страны в разные периоды её истории. Тамплиеры и Тевтонские рыцари владели обширными территориями, охранявшими некоторые естественные границы государства, в то время как крепости госпитальеров простирались на значительную часть его территории, защищая не менее важные стратегические объекты. Расположение этих крепостей — на границах, дорогах, вблизи рек или моря — иногда играло важную роль в защите территории. Замки военных орденов в Армении имели общие архитектурные черты, но каждый орден также развивал свои собственные, независимые от общих черт. Тщательность, с которой строились и содержались эти здания, демонстрирует значительные инвестиции, которые монахи вкладывали в свои армянские владения. Планировка и внутренняя организация этих мест свидетельствуют об их способности выдерживать длительные и продолжительные осады, тем самым укрепляя их способность сопротивляться и служить блокпостами для потенциальных захватчиков на входе на территорию Армении или внутри неё.
Эти различные аспекты позволяют нам рассмотреть несколько взаимодополняющих подходов к роли крепостей религиозно-военных орденов в Киликийской Армении, как с точки зрения обстоятельств их приобретения, стратегического характера их расположения, архитектурной специфики, так и, наконец, их полезности в обороне государства.
ПОСЛЕДСТВИЯ ЗАНЯТИЯ АРМЯНСКИХ КРЕПОСТЕЙ ОРДЕНАМИ
Военные ордена получали и развивали свои армянские командорства различными путями. Более или менее постепенное развитие пограничных территорий или бальяжей в стране систематически было связано либо с желанием защитить территорию — вопрос в том, какую именно — либо с вопросами внешней политики, либо и с тем, и с другим одновременно.
Строительство тамплиерской марки в горном массиве Аманус [Аманский хребет] первоначально осуществлялось за счет армянского князя Тороса II с целью защиты соседнего Антиохийского княжества. Когда в 1155-1156 годах императору Мануилу Комнину удалось убедить князя Антиохии Рено де Шатийона сражаться с Торосом из династии Рубенидов, чтобы ослабить его власть, приобретенную за счет греков, тамплиеры присоединились к нему. Франкская коалиция одержала победу у «Врат Сункратона» [скорее всего, Ла Портелла], и Рено добился сдачи братьям нескольких крепостей в горах Аманус: это, несомненно, были Баграс [Baghrâs] и Дарбсак [Darbsâk], но, возможно, также Ла Рош Гийом [La Roche Guillaume, совр. Çalan Kalesi ] и Ла Рош Руассоль [La Roche Roissol, Calan] [1]. Вскоре после этого антиохийские и армянские князья заключили между собой союз, поскольку первые не получили богатств, обещанных византийским императором [2]. Что касается тамплиеров, то они оказали большую помощь армянскому государству, подвергшемуся нападению турок [3].
Появление двух других крупных военных орденов на армянской территории, в отличие от ордена тамплиеров, было продиктовано волей первого царя Киликийской Армении Левона I. Оно было тесно связано с региональным политическим контекстом первых двух десятилетий XIII века. Предоставление замков, портов, укрепленных поселений и других территорий госпитальерам и Тевтонскому ордену в этот период имело для царя Армении первостепенное значение: сплотить их на свою сторону, или, скорее, на сторону своего внучатого племянника Раймонда-Рубена, в споре между ним и графом Боэмундом IV Трипольским за управление Антиохийским княжеством. Действия, предпринятые в пользу Тевтонского ордена, также позволили армянскому правителю заручиться поддержкой императора Священной Римской империи, покровителя ордена, а также сюзерена Левона [с момента его коронации в 1198 году], в этот бурный период. Однако, помимо политической поддержки, которую ордена получали в этом конфликте, Левон стремился использовать их военные возможности, поручая им крепости, расположенные в приграничных и/или особо важных регионах своего королевства. Так, 15 апреля 1210 года госпитальеры получили город Селевкию и крепости Castellum Novum и Камардия, а в августе того же года — город Ларанда [Караман] в Ликаонии, к северо-востоку от гор Озьюрт-Даги [на хребте Анти-Тавр] [4]. Тевтонскому ордену, в свою очередь, в апреле 1212 года был пожалован замок Амута [d’Amouta] и деревушки Сельпин и Бучекия на Аманском хребте, а также Кумбетфор, Аюн [пожертвование которого было подтверждено Иннокентием III 27 июня 1209 года] и Белегино на территории Мальоса [5]. 23 апреля 1214 года госпитальеры также получили территорию Дчекер и несколько поселений на богатой Киликийской равнине,[6] а также порт Канамелла на средиземноморском побережье, первоначально на два года, но на этот раз в обмен на существенный вклад в приданое Риты, дочери Левона, за ее брак с Иоанном Бриеннским, королем Иерусалима [7]. Лишь 22 января 1236 года военный орден получил еще одну территориальную уступку от царя Армении. В тот день Хетум I и его жена Забел передали Тевтонскому ордену города Харуния три аббатства [8] и шесть казалей [9] в районе Аманского хребта, где орден уже был представлен [10]. Последнее известное пожертвование произошло почти столетие спустя, поскольку в письме от 2 августа 1332 года папа Иоанн XXII передал Госпиталю предложение короля Левона IV передать ему замки Сечин и Антиохия на побережье западной границы Армянского царства [11].
Эти различные уступки, предоставленные военным орденам, очень часто сопровождались весьма выгодными правами в дипломатических и судебных вопросах, особенно в наиболее уязвимых районах. Например, в августе 1210 года госпитальеры получили право вести войну и заключать перемирия в районе Ларанды [во время дарения Левона I еще находившейся под контролем мусульман], и в тот же день орден был уполномочен армянским правителем арестовывать и судить тех, кто причинил ему вред, по всему его царству [12]. Это право вести войну и заключать перемирия было также предоставлено госпитальерам 1 апреля 1215 года на границе Антиохийского княжества правителем этого государства Раймондом-Рубеном, который тогда еще находился под влиянием своего двоюродного деда, царя Армении [13].
Таким образом, на разных уровнях армянские правители предоставляли определенным религиозно-военным орденам средства для наилучшей защиты границ и интересов своего государства.
СТРАТЕГИЧЕСКОЕ РАСПОЛОЖЕНИЕ ЭТИХ МЕСТ И ИХ АРХИТЕКТУРНЫЕ ОСОБЕННОСТИ
1. СТРАТЕГИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ЗАМКОВ
Географическое расположение крепостей религиозных орденов способствовало выполнению их миссии по защите христиан посредством обороны армянской территории. Несколько факторов, связанных с их геополитической обстановкой, позволяют понять, насколько решающее значение имело расположение этих крепостей для роли, которую ордена могли сыграть в случае нападения противника. Каждый из этих территориальных комплексов имел свои специфические географические характеристики. Крепости братьев контролировали большую часть подъездных путей к Армянскому царству, будь то Аманские перевалы, прибрежные дороги или даже речные пути.
Тамплиерская марка охватывала территорию, простирающуюся на восток от Ла-Рош-Руассоль [современный Калан, к югу от Раз-эль-Ханзира] до Сари-Секи [к северу от Ла-Портеллы] и на запад от Баграса до Ла-Рош-Гийом [Хаджар-Шуглан, современный Чивлан-Калеси или Джейланли], проходя через Дарбсак. Эта территория обладала двойным преимуществом , включая как горные, так и прибрежные районы [рис. 1]. Аманус [современный Нур-Даглари], известный в Средние века как Черные горы, является продолжением хребта Анти-Тавр. Его можно было пересечь через два крупных перевала: перевал Аманус на севере и перевал Бейлан на юге. Эти последние ворота, расположенные на высоте 687 метров и защищенные крепостью Баграс, представляли собой — как свидетельствует Рауль де Кан — самый прямой путь, соединяющий Киликию с Антиохией[15]. Через несколько километров к северу их дополнял другой путь, Ла-Рош-Гийом, охраняемый как этой крепостью, так и крепостью Дарбсак. Этот второй путь был более выгоден для соединения Армянского царства с городом Алеппо[16]. Таким образом, все подъездные пути через горы между Киликией и княжеством Антиохия, с одной стороны, и между Киликией и эмиратом Алеппо, с другой, некоторое время находились под контролем тамплиеров.
Рис.1. Карта мест, находившихся в ведении военных орденов во времена армянского Киликийского царства
Прибрежная полоса между Александреттским заливом и Раз-эль-Ханзиром была оборудована дорогой, соединяющей Киликийскую равнину с Антиохийским княжеством, и в ее южной части были разбросаны поселения тамплиеров, которые таким образом охраняли другие возможные пути доступа между Сирией и Малой Азией в нескольких точках: Ла-Рош-Руассоль, Порт-Боннель, Александретта, Ла-Портелла и Сари-Секи [17]. Стратегическое значение стены, обнаруженной полковником Жако[18], которая начиналась от этого последнего замка и простиралась до моря, перекрывая таким образом единственный прибрежный путь, очевидно. Это препятствие предназначалось для того, чтобы затруднить продвижение любых захватчиков, а также предотвратить несанкционированный проход без уплаты таможенных пошлин, поскольку это место служило пунктом взимания платы за проезд [19].
Из-за своего расположения этот регион, вероятно, был наиболее уязвимым местом в царстве с середины XII по XIII век. С армянской точки зрения, он представлял собой границу против князей Антиохии, а также против алеппских племен, чье объявление джихада по призыву эмира Зенгидов Нур ад-Дина сделало их особенно агрессивными. Систематически, всякий раз, когда на Ближнем Востоке появлялась новая мусульманская держава, именно этот армянский регион подвергался наибольшей прямой угрозе, будь то под властью Зенгидов, Айюбидов или мамлюков, которые, кроме того, нанесли смертельный удар по армянской тамплиерской командории в конце XIII века.
Владения Тевтонского ордена в Киликии были сосредоточены к северу от горного хребта Нур-Даглари, недалеко от Аманских Pyles. Некоторые крепости ордена располагались вдоль берегов реки Джейхан [Пирамос], например, Амута, Кум-Калеси и Харуния. Близость этой судоходной и богатой рыбой реки, самой длинной в королевстве, протекающей через Киликийскую равнину и впадающей в Средиземное море, была настоящим преимуществом для братьев. В средневековый период лодки все еще могли плыть вверх по течению, что, должно быть, позволяло доставлять подкрепления и припасы [21]. Несколько важных дорог пересекали северную часть Амануса, по сути, соединяя графство Эдесса с Киликийской равниной. Крепость Харуния была построена в VIII веке для контроля участка главного пути между Марашем и Арменией [22]. Примерно в двадцати километрах южнее, Аманус Pyles, охраняемый с востока «Черной башней» тевтонских рыцарей [Хасанбейли или, скорее, Карафренк], обеспечивал не только проход по юго-западно-северо-восточному маршруту [от центра Армянского царства до Мараша], но и западно-восточный доступ с Киликийской равнины в город Айнтаб [современный Газиантеп] [23]. Крепость Амута затем охраняла путь, ведущий от перевала Аманус к армянской столице, Сису [24]. Контроль над этими путями был особенно важен, прежде всего, для защиты от угроз со стороны сельджуков, туркмен и мамлюков. По словам Роберта Эдвардса, между различными опорными пунктами в этом регионе и на Киликийской равнине существовала определенная «взаимовыгодность» [25]. Если бы эта система была эффективной, она позволила бы быстро передавать информацию с помощью огневых и дымовых сигналов [26], тем самым давая этим местам, в случае вторжения, дополнительное время для укрепления обороны, укрытия местного населения и, возможно, даже мобилизации войск. Несмотря на свое стратегическое расположение, эта тевтонская марка была менее значимой для основных держав Ближнего Востока, чем тампльская марка. Обладание такой территорией дало немецким братьям возможность создать значительный армянский бальяж с самого начала существования своего ордена. И это дало им возможность и все необходимые ресурсы для выполнения своей миссии.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:
ВОЕННО-МОНАШЕСКИЕ ОРДЕНА [1120–1312]
Что касается армянских владений госпитальеров, то они были важны по нескольким причинам: расположение большинства из них — вблизи дорог, рек или побережья, а иногда и всех трех одновременно — обеспечивало им значительные возможности для обороны Армянского царства. Территория госпитальеров не обладала той географической целостностью, которая была присуща территориям других орденов Киликии, а их крепости были слишком разбросаны, чтобы представлять собой настоящую марку. Хотя их крепости покрывали почти всю территорию Киликии, поскольку госпитальеры занимали западные, северные и южные границы царства, а также побережье и Киликийскую равнину, их владения не вторгались в владения других орденов. Благодаря широкому обзору, обеспечиваемому расположением их замков, братья могли как обеспечивать безопасность больших участков дорог, так и, в некоторых случаях, извлекать выгоду из уже упомянутой нами «взаимовыгодности». Антиохия и Сечин [соответственно к западу и востоку от Анамура] контролировали самую западную прибрежную дорогу армянского государства, соединявшую Киликийскую Трахею с Памфилией.[27] Более чем в 80 км от Сечина Селевкия взяла на себя надзор за этим маршрутом, направляясь к Корикосу на Киликийском побережье. От этой крепости также отходила дорога, ведущая к городу Ларанда [28], переданному госпитальерам через несколько месяцев после Селевкии. Сама Ларанда господствовала над одним из важнейших перевалов Анатолийского плато — дорогой из Икония в Селевкию [29]. Тумил и Яка [вероятно, Камардиас и Кастеллум Новум][30] контролировали дорогу между Мерсином и Тарсусом [31]. Южнее порт Канамелла охранял прибрежную дорогу, спускавшуюся к Ла-Портелле.[32] Таким образом, госпитальеры пользовались выгодными позициями, откуда открывался вид на главные дороги королевства, которые еще не охранялись тамплиерами или тевтонскими рыцарями, а также на некоторые второстепенные маршруты. Крепости госпитальеров также господствовали над более или менее значительными участками русла некоторых рек. В этом отношении Селевкия, расположенная к северу от дельты Калыкадноса [современный Гоксу], занимала наиболее выгодное положение, поскольку её гарнизон мог следить за тем, какие суда плывут вверх по течению к Анатолийскому плато, а также охранять эту реку, которая в разное время являлась одной из естественных границ армянского государства [33]. Два других замка, вероятно, госпитальерские, построенные у крупной реки, — это Гоквелиоглу Калеси на левом берегу Джейхан Нехри [Пирамоса] и Иланский Калеси [34] на его правом берегу. Расположение таких мест не только облегчало прибытие подкреплений и снабжение продовольствием, лошадьми и оружием, но и позволяло блокировать потенциальных захватчиков, которые могли бы использовать эти различные точки доступа в царство.
Высотное расположение крепостей большинства военно-религиозных орденов позволяло им доминировать на окружающих территориях и коммуникационных путях, играя тем самым политическую и экономическую роль в королевстве. Несмотря на это, они никогда не занимали северную Киликию, где располагались традиционные крепости династий Рубенидов и Хетумидов — такие как Вахка, Ламбрун и Сис в горах Анти-Тавра, — которые составляли ядро армянской власти и были исключительной вотчиной этих великих семей. Пограничные районы, предоставленные военным орденам, по-видимому, имели особое значение для армянских правителей, для которых активная оборона границ была единственным эффективным способом отражения мусульманских наступлений.
2. АРХИТЕКТУРНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ
Происхождение строителей замков, занимаемых религиозными орденами, варьировалось в зависимости от правителей и периодов вторжений, которые переживала страна. Именно архитектурные особенности крепостей, использование различных методов строительства и кладки раскрывают нам присутствие в них различных обитателей.. Крестоносцы и три основных ордена также оставили следы, позволяющие нам проследить их вклад в эту военную архитектуру, поскольку некоторые крепости были почти полностью построены [или перестроены] ими.
В свете различных исследований архитектуры этих зданий нам удалось выделить определенные повторяющиеся черты, характерные именно для владений братьев в Армении. Анализ работ археологов, и в частности Роберта Эдвардса, позволил нам выделить четыре архитектурные особенности тамплиеров, иногда применимые и к двум другим орденам [35].
• Для стен, возведенных во времена тамплиеров [в Баграсе, Дарбсаке, Ла-Рош-Гийоме и Сари-Секи], характерна грубая кладка из довольно неровных и относительно небольших прямоугольных облицовочных камней с умеренно широкими зазорами, где находится большое количество раствора, и иногда чередующимися рядами камней, мелкой гальки и обломков горных пород. Этот тип кладки существует в Киликии только в крепостях военных орденов [36], таких как тевтонские крепости Амуда и Харуния [этот тип грубой кладки использовался для проведения некоторых ремонтных работ на нескольких башнях и крепостных стенах] [37].
• Вездесущность сводов. Ребристые своды, построенные по схеме «елочка» из тонких перекрывающихся плит, особенно характерны для архитектурных приемов военных орденов [38]. Они встречаются в Баграсе, а также в донжоне крепости Амуда [39].
• Особое внимание со стороны ордеров уделялось очертаниям дверей, окон и ниш; это были единственные элементы, для строительства которых братья использовали гладко обработанный камень [в Баграсе, Ла-Рош-Гийоме, Амуде, Харунии]. Это расширяющиеся конструкции с острыми скосами, иногда увенчанные разгрузочной аркой [40].
• Амбразуры в сводчатых галереях [41].
Таким образом, большинство характерных черт архитектуры и каменной кладки тамплиеров встречаются в киликийском анклаве тевтонских рыцарей, к которым можно добавить еще один элемент в башнях и/или замках их ордена: квадратный или прямоугольный план. В Амуде только массивная четырехэтажная башня-донжон на юго-востоке крепости, по-видимому, была построена во время Тевтонской оккупации [рис. 2]. Прямоугольный план, неизвестный армянским архитекторам, был широко распространен в Западной Европе и, в частности, в Священной Римской империи, а также в замках крестоносцев [42].
Рис.2. Крепость Тевтонского ордена в Киликии Амуда [d’Amouta]
Однако между методами госпитальеров и другими орденами проявляется различие в итеративном строительстве из гладкой тесаной кладки. Это отражает особое внимание и заботу, которые госпитальеры уделяли своим армянским владениям. Хотя в крепости Селевкии можно выделить три основных влияния — византийское, армянское и франкское, — госпитальеры отвечали за реконструкцию почти всей крепости [рис. 3]. Они построили ров и несколько выступающих башен в верхней крепостной стене и не менее шести крипт вдоль внутренней стороны стены. Архитектура госпитальеров имеет общие черты с архитектурой других военных орденов Армении: наличие сводов — ребристых и цилиндрических — с проемами почти во всех криптах и на разных уровнях башен, а также расширяющиеся окна в нескольких зданиях и арочные дверные проемы, обрамленные дверными косяками. Среди двух основных типов кладки, используемых в этом месте, первый представляет собой довольно грубый тип рядов из мелких камней с большим количеством раствора [43], в то время как другой, гораздо более сложный, состоит из гладких обработанных камней, уложенных с минимальным количеством раствора [44]; некоторые из этих камней, на которых иногда можно прочитать греческие надписи, происходят из древнего города Селевкии [45].
Рис.3. Крепость госпитальеров в Селевкии
Несмотря на общие черты крепостей, занимаемых военными орденами в Киликии, общий и особенно оборонительный облик этих мест мог значительно различаться. Киликийские крепости часто располагались на скалистых отрогах — Ла Рош-Гийом был построен на высоте 1250 м [46]; поэтому их первая линия обороны была естественной. Внешние стены повторяли контуры мысов, на вершине которых располагались верхний двор и главные здания крепости, что еще больше затрудняло доступ. Все это представляло собой впечатляющее зрелище для любого потенциального осаждающего; так, Имад ад-Дин, сопровождавший султана Саладина в его экспедициях, сказал о Дарбсаке:
«Мы обнаружили очень высокий, прочно укрепленный замок, возвышающийся над созвездием Близнецов, земля которого словно шептала небесам. Это было гнездо — или, скорее, логово — тамплиеров» [47]
А что касается Баграса [рис. 4]:
«Мы видели, как оно поднималось на несокрушимой вершине, возвышалось на неприступном холме, его земля касалась неба; оно превосходило Близнецов; проникая в ущелья, оно взбиралось на горы, оно расстилало свои стены в облаках, окутанное туманом, неотделимое от облаков, парящее от солнца и луны, поднимающееся к Фаркадину, парящее к двум грифам; никто не осмелился бы взобраться на него; тот, кто желал его, не имел средств для его достижения; тот, кто поднимал на него взгляд, не мог устремить на него свой взор» [48].
Рис.4. Крепость тамплиеров в Баграсе
Имад ад-Дин стремится просветить читателя относительно высоты этих крепостей, силы их обороны и их труднодоступности. В своем описании Баграса он дает нам представление о сложности его укреплений. Действительно, Роберт Эдвардс упоминает неравномерность стен и зданий, составляющих эту крепость, и добавляет, что для реконструкции всех ее уровней в горизонтальных плоскостях потребовалось бы двенадцать отдельных исследований [49]. Это впечатление высоты находит отражение в сдержанном рассказе Ибн аль-Фурата о захвате Амуда мамлюками в 1266 году: «…Мусульмане расположились лагерем возле аль-Амудайна [Адамоданы], мощной крепости, возвышающейся до неба [50]».
Некоторые крепости военных орденов были защищены несколькими стенами — характерная черта, часто встречающаяся и в армянских военных сооружениях [51]. В Селевкии двойное ограждение было дополнительно укреплено сухим рвом [52].
Доступ внутрь этих замков был ограничен по соображениям безопасности; в Амуде, например, есть только пандус к юго-западу от крепостной стены [53]. Крепость Баграс является исключением, имея несколько систем входа — пандус, башню с воротами, караульное помещение, потайные ворота и закругленную арку — на разных уровнях, из которых она состояла [54].
Башни играли важную роль в обороне этих крепостей; они могли различаться по форме, каменной кладке и расположению, а также выполнять различные функции. Однако чаще всего это были выступающие бастионы круглой или подковообразной формы, характерная черта армянских крепостей, встречающаяся почти во всех крепостях королевства, удерживаемых орденами [55]. Такая округлая конфигурация давала значительное преимущество в случае осады, поскольку башня не представляла уязвимых углов для снарядов мангонелей или требушетов и была более устойчива к таранным атакам; эта прочность иногда дополнительно усиливалась рустованной облицовкой [56]. С другой стороны, донжон оставался довольно необычным; тевтонские рыцари построили прямоугольный в Амуде и отремонтировали подковообразный в Харунии [57]. Главной функцией этих бастионов было наблюдение за окрестностями. Все углы стен были фланкированы круглыми башнями, обеспечивая таким образом оптимальную видимость; А там, где стены замка повторяли рельеф местности, башни возводились таким образом, чтобы вся территория внизу находилась под контролем гарнизона.
ОБОРОНОСПОСОБНОСТЬ КРЕПОСТЕЙ
1. ХРАНЕНИЕ ПРОДУКТОВ ПИТАНИЯ И СПОСОБНОСТЬ ВЫДЕРЖАТЬ ОСАДУ
Способность крепости выдерживать длительную и продолжительную осаду оценивается не только по её каменным укреплениям, но и по её способности хранить воду и провизию. В крепостях военно-религиозных орденов имеется множество цистерн, расположенных либо на нижнем уровне некоторых башен [как в крепостных стенах Амуды и Харунии, или в бастионе на западном конце Селевкии], либо в нижних частях дворов, либо внутри них [иногда в криптах], либо примыкающих к крепостной стене. Баграс, Ла Рош-Руассоль, Ла Рош-Гийом, Селевкия и Амуда представляют собой один или несколько примеров водохранилищ такого типа [58]. В Селевкии, помимо этих закрытых цистерн, Роберт Эдвардс обнаружил помещение, расположенное в самой глубокой части рва, куда стекала дождевая вода [59]. Некоторые замки также получали выгоду от наличия источников [фонтан Гастона перед Баграсом] или рек в их окрестностях [как в Амуде], или даже акведуков для их снабжения [в Баграсе и Дарбсаке] [60].
Несколько помещений в крепостях были предназначены для хранения провизии, необходимой в случае осады. Арабские историки особенно много говорят об этом во время завоеваний Айюбидов и Мамлюков. По случаю взятия Баграса Саладином в 1188 году Имад ад-Дин дал оценку хранившейся там провизии: «Мы измерили запасы Баграса, особенно зерна, не считая провизии и оценили их в двенадцать тысяч мешков».
Тевтонский замок Амуда также обладал огромным складским потенциалом, поскольку его запасы позволяли в случае вторжения прокормить всех жителей окрестных земель, численность которых составляла несколько тысяч человек [62]. Это справедливо для всех крепостей, удерживаемых военными орденами в Армении, которые, следовательно, должны были иметь обширные подвалы.
2. СОПРОТИВЛЕНИЕ ТАМПЛИЕРОВ НАШЕСТВИЮ ТУРОК И АЙЮБИДОВ
С момента своего заселения Аманской марки тамплиеры доказали свою полезность для армянских властей. Используя свои крепости в регионе, они смогли объединить силы с ними, чтобы противостоять турецкому нашествию, организованному императором Мануилом Комнином. Примерно в 1155-1156 годах три тысячи турок во главе с Якубом, одним из офицеров будущего Кылыч-Арслана II [также Килидж Арслан II, Хизз ад-Дин Килидж Арслан ибн Масуд], сына султана Иконии Масуда, вошли в регион Аманус, расположенный чуть дальше Ла-Портеллы. Объединенные силы тамплиеров — которых армянский историк Григор Ерец называл «ополчением братьев, любящих Христа» — и рубенидского князя Стефана, брата Тороса II, ответили внезапным нападением. Это, в сочетании с болезнью, поразившей лошадей людей султана, застало турок врасплох и позволило тамплиерам одержать победу [63].
Тамплиеры также использовали свои замки на Аманском хребте, чтобы попытаться противостоять Саладину во время его нападений на этот регион в 1188 году. По словам самих мусульманских историков, братья ордена оказали мужественное сопротивление нападениям султана, особенно во время осады своей крепости Дарбсак, описанной Имад ад-Дином:
«Они держались стойко и отчаянно сражались, пока наши мангонели не парализовали их сопротивление» [64].
Ибн Шаддад добавляет:
«Одна из башен была сильно заминирована и обрушилась; ее защищал отряд доблестных солдат, которые оставались у пролома, чтобы предотвратить вхождение. Я был там; каждый раз, когда одного из них убивали, на его место приходил другой: все стояли там, открытые, словно живая стена».
Как и в Баграсе, в Дарбсаке оборона тамплиеров в равной степени опиралась как на прочность укреплений, так и на человеческую силу. Несмотря на ожесточенную, почти отчаянную борьбу и толщину стен и башен их крепостей, Саладин смог захватить Дарбсак 16 сентября и Баграс 26 сентября [66]. Возможно, согласно некоторым франкским источникам, султан также пытался осадить Ла Рош-Гийом, но был вынужден отказаться от осады [67].
Кампания Саладина в Аманусе продемонстрировала ограниченность военной мощи тамплиеров, а также их изоляцию перед лицом столь грозного завоевателя. После этого они могли полагаться исключительно на собственные силы и не получали никакой помощи от правителей Антиохии или Армении.
3. СДЕРЖИВАЮЩАЯ СИЛА ГОСПИТАЛЬЕРОВ В СЕЛЕВКИИ
Для царя Армении пожертвования, сделанные госпитальерам, служили двум целям: не только в качестве награды за их поддержку во время Антиохийского конфликта, но и для укрепления обороны западной границы его королевства против сельджуков и туркмен [68]. Левон I поступил правильно, доверив Селевкию братьям, ибо когда в 1221 году сельджук Ала ад-Дин Кайкубад I предпринял завоевание Исаурии и продолжил наступление, захватив несколько крепостей в Киликии, он остановился лишь в Селевкии. Тот факт, что город и его цитадель находились под контролем госпитальеров, по-видимому, представлял собой непреодолимое препятствие для султана [69]. Вот что следует из хроники Псевдо-Сембата: «Он захватил землю Исаурии до ворот Селевкии, но братья-госпитальеры удержали Селевкию с помощью армян» [70].
Приход к власти новой туркменской династии Караманидов на северо-западе Киликии [в регионе от Эрменека до Ларанды] с 1228 года и выбор этого города в качестве их столицы в 1256 году сделали присутствие госпитальеров на западных границах страны, в частности в Камардии и Норперте, еще более необходимым [71].
4. ТЕВТОНСКИЕ РЫЦАРИ ПРОТИВ МАМЛЮКОВ
Тевтонский орден неукоснительно выполнял свои обязательства перед армянскими правителями, которых он поддерживал как в военном, так и в дипломатическом плане, о чем свидетельствуют грамоты 1212 и 1236 годов [72]. Они защищали свои крепости от захватчиков, стремившихся проникнуть в Киликию с северо-востока, и защищали христиан региона на протяжении всего своего присутствия. Так было, например, в августе 1266 года, когда султан Байбарс воспользовался отсутствием короля Хетума, чтобы начать нападение на его царство [73]. Египетские войска вошли в Армению, перейдя через Аманские горы, контроль над которыми делили, с одной стороны, Тевтонский орден, владевший Амудой, Харунией, Карафренком и, возможно, Хасанбейли и Кумом, а с другой стороны, хетумская ветвь князей Сарвандикара [Sarwandik’ar]. Сыновья короля, Левон и Торос, вместе со своим дядей, коннетаблем Смбатом, приняли командование армянской армией и 23 августа, вероятно, при поддержке Тевтонского ордена, столкнулись с египетскими войсками в ущелье Мари [74]. Христиане потерпели тяжелое поражение: Торос был убит, а его старший брат Левон был захвачен и доставлен в Каир. После этой битвы мамлюки осадили Тевтонскую крепость Амуда, где нашли убежище все окрестные жители. Когда египтяне захватили ее, они обнаружили там 2200 человек, а также большое количество провизии [75]. Несколько мусульманских историков упоминают захват этой крепости, который они приписывают тамплиерам, путая военные ордена между собой.
«Они захватили крепость, принадлежавшую тамплиерам. Все мужчины были перебиты; плененных женщин разделили между солдатами. Цитадель была сожжена дотла вместе со всеми сокровищами, которые в ней хранились» [76].
После разрушения Амуды египетское вторжение 1266 года могущество и размеры Тевтонского в Киликии заметно уменьшились. Несмотря на это событие, эта марка не исчезла, поскольку договор, заключенный в 1271 году между магистром ордена Анно фон Зангерхаузен [Hanno [Anno] von Sangerhausen ] и Костандиным из Сарвандикара, свидетельствует о присутствии ордена и продолжении его деятельности в этом регионе [77].
Несмотря на различные способы приобретения киликийских замков — то есть без получения одобрения армянских властей, особенно в случае тамплиеров, — все военные ордена работали над их восстановлением и укреплением, чтобы они могли наилучшим образом выполнять свою роль оплотов и/или стражей в различных стратегических точках государства. Благодаря своему присутствию, репутации и сопротивлению, которое они оказывали врагам этого царства, и несмотря на то, что они не представляли собой настоящего барьера против численного превосходства мусульман, орденам, тем не менее, удавалось с помощью своих крепостей либо блокировать, либо задерживать их продвижение на армянскую территорию, тем самым выполняя свою миссию по защите христианства.
https://kezling.ru/travels/turkey-in-winter/the-fortresses-of-cilicia/
Мари-Анна Шевалье, университет Монпелье [Франция]
Перевод с французского
ПРИМЕЧАНИЯ
[1] Bar Hebraeus, 1932, p. 283; Michel le Syrien, 1905, p. 314, 1869, p. 349 [la traduction française d’Édouard Dulaurier est erronée, cf. la traduction amendée dans Chevalier, 2009a, p. 62]; Der Nersessian, 1962, p. 630; Boase, 1978a, p. 12; Hild & Hellenkemper, 1990, p. 302.
[2] Michel le Syrien, 1905, p. 315, et texte arménien dans 1869, p. 350; Jean Dardel, 1906, p. 7.
[3] Grigor Yérêts, 1869, pp. 511-515, trad. fr. 1858, pp. 334-339 et trad. angl. 1993, pp. 260-264; Michel le Syrien, 1905, pp. 310-311. Voir aussi Cahen, 1988, pp. 36-37.
[4] Paoli, 1733-1737, t. 1, pp. 98-99, n° 94, Langlois, 1863, pp. 112-114, n° 3, pp. 114-115, n° 4, pp. 115-117, n° 5; Cartulaire Hospitaliers, 1894-1906, vol. 2, pp. 115-116, n° 1344, pp. 118-119, n° 1349, p. 119, n° 1350, p. 119, n° 1351; analyse dans Rohricht, 1893, pp. 224-225, n° 841, p. 225, n° 843, additamentum, 1904, p. 55, n° 844, p. 56, n° 843. Voir aussi Alichan, 1885 [texte], p. 292, 1899 [trad. fr.], p. 342; Hild & Hellenkemper, 1990, p. 332.
[5] Langlois, 1863, pp. 117-120, n° 6; Strehlke, 1869, pp. 37-39, n° 46, pp. 266-269, n° 298; Forstreuter, 1967, p. 234; analyse dans Rohricht, 1893, p. 195, n° 732, pp. 229-230, n° 859.
[6] Il s’agit des casaux de Vaner, Abbaessa, Agnyas, Nigrinum, Lacrat, lugmarzeban, Gardessia, lucuteman, lugmelic et Keniz.
[7] Paoli, 1733-1737, t. 1, pp. 104-105, n° 99, pp. 105-106, n° 100; Langlois, 1863, pp. 124-125, n° 9; Cartulaire Hospitaliers, 1894-1906, vol. 2, pp. 164-165, n° 1426, pp. 165-166, n° 1427; analyse dans Rohricht, 1893, pp. 234-235, n° 869, p. 235, n° 870, additamentum, 1904, p. 57, n° 869, p. 57, n° 870.
[8] Ovide, Saint-Mammas et Sougre.
[9] Louliam, Goustgenache, Causquigne, Cherrare, Cachorim et Camthequice.
[10] Langlois, 1863, pp. 141-143; Strehlke, 1869, pp. 65-66, n° 83; Forstreuter, 1967, pp. 234-236; analyse dans Rohricht, 1893, p. 277, n° 1060.
[11] Jean XXII, 1904-1946, vol. 11, p. 242, n° 57909.
[12] Langlois, 1863, pp. 115-117, n° 5; Cartulaire Hospitaliers, 1894-1906, vol. 2, pp. 118-119, n° 1349; analyse dans Rohricht, 1893, p. 225, n° 843, additamentum, 1904, p. 56, n° 843.
[13] Cartulaire Hospitaliers, 1894-1906, vol. 2, p. 175, n° 1441.
[14] Probablement la médiévale Merkez; elle est assimilée à Qatragâs ou Kodrigai dans Hild & Hellenkemper, 1986, pp. 110-112; Hild & Hellenkemper, 1990, pp. 389-390.
[15] Raoul de Caen, 1844-1895, vol. 3, p. 639.
[16] Sur les principaux passages au sud de la chaîne de l’Amanus, cf. Muhammad Edib, 1825, t. 2, 104-105; Alichan, 1885 [texte], pp. 5, 360, 396-404; 1899 [trad. fr.], pp. 3, 5-6, 502, 509; Dussaud, 1927, pp. 435-436, 446, 472; Cahen, 1940, pp. 136, 140, 141, 142, 144, 148; Cahen, 1991, vol. 1, 937; Deschamps, 1937, p. 379; Deschamps, 1973, pp. 68, 71, 359-361, 394-395; Lawrence, 1978, pp. 35-37; Boase, 1978b, pp. 162, 166, 178; Riley-Smith, 1978, p. 92; Edwards, 1983, p. 415, 1987, pp. 39, 253; Elisséeff, 1967, pp. 193-197; Mutafian, 1988, vol. 1, 327-329; Hellenkemper, 1976, p. 263; Hild, Hellenkemper, 1990, pp. 135-136, 212, 266-267; Kennedy, 2000, pp. 141-142; Molin, 2001, pp. 182, 185.
[17] Sur la route littorale du golfe d’Alexandrette, cf. Muhammad Edib, 1825, pp. 102-105; Rey, 1883, pp. 200-201; Alichan, 1885 [texte], pp. 415-416; 1899 [trad. fr.], p. 497; Metheny, 1907, p. 157; Dussaud, 1927, VIII, n. 1, pp. 433-435, 442-444; Cahen, 1940, p. 148; Riley-Smith, 1978, p. 92; Edwards, 1987, pp. 204-206, 215-216; Hild, Hellenkemper, 1986, pp. 108-115; Hild, Hellenkemper, 1990, pp. 135-136, 170-171, 302, 383; Molin, 2001, p. 152; Chevalier, 2009b, pp. 61-78.
[18] Jacquot, 1931, vol. 1, p. 150.
[19] Alichan, 1885 [texte], pp. 416-418; 1899 [trad. fr.], p. 498; Edwards, 1987, pp. 204-206; Hellenkemper, 1976, p. 263; Hild & Hellenkemper, 1986, pp. 112-113; Hild & Hellenkemper, 1990, p. 171.
[20] Cf. Chevalier, 2009a, pp. 554 -559; Chevalier, 2009c, p. 799.
[21] Wilbrand d’Oldenbourg, 1864, p. 179, 1980, pp. 224, 226; Alichan, 1885 [texte], p. 11; 1899 [trad. fr.], p. 15; Edwards, 1987, pp. 59, 171.
[22] Ibn Shaddâd, 1984, p. 97; Cahen, 1940, pp. 145-146; Hellenkemper, 1976, pp. 116-119; Hild, Hellenkemper, 1990, pp. 245-248; Riley-Smith, 1978, p. 114; Edwards, 1987, p. 143.
[23] Rey, 1883, p. 200; Deschamps, 1937, pp. 380-382; Deschamps, 1973, p. 68; Cahen, 1940, p. 145; Hellenkemper, 1976, pp. 120-122; Edwards, 1987, pp. 147, 155, 216.
[24] Riley-Smith, 1978, p. 113; Hellenkemper, 1976, pp. 131-132; Hild, Hellenkemper, 1990, pp. 176-177, 325; Edwards, 1987, p. 59.
[25] R. Edwards [1987, pp. 41-42, 59, 143, 147, 171] évoque, entre autres, celle d’Amouta avec Bucak, Anazarbe, Tumlu, Yilan et Toprak Kalesi; celle de Hâroûnîyâ avec Çardak Kalesi ou encore celle de Hasanbeyli avec Sarwandik’ar [à 8 km]. Cf. aussi Hellenkemper, 1976, p. 123. Cette théorie a été remise en question par Kristian Molin [2001, pp. 157-158, 161, 175].
[26] Hansgerd Hellenkemper [1976, pp. 262-263] met l’accent sur l’efficacité du système de communication basé sur les signaux de fumée. Pour Robert Edwards [1987, p. 42, n. 19], l’aptitude des forteresses à communiquer par l’intermédiaire du feu et de la fumée a cependant été exagérée par les historiens.
[27] Morray, 1998b, p. 734; Hild & Hellenkemper, 1986, pp. 51-52, 1990, pp. 191-193, 421-423.
[28] Alichan, 1885 [texte], pp. 282-283; 1899 [trad. fr.], pp. 328-329; Boase, 1978a, p. 23; Boase, 1978b, p. 174; Edwards, 1987, p. 221; Morray, 1998a, p. 634; Hild & Hellenkemper, 1990, pp. 140, 402, 404.
[29] Sohrweide, de Groot, Reed, 1986, p. 681.
[30] Chevalier, 2009a, pp. 273 -274.
[31] Edwards, 1987, pp. 255, 265. Cf. aussi Hild & Hellenkemper, 1990, p. 458.
[32] Hellenkemper, 1976, p. 104-105, 107; Hild & Hellenkemper, 1986, pp. 104-108, 1990, p. 223; Edwards, 1987, p. 185.
[33] Alichan, 1885 [texte], pp. 11, 282-283, 285-286; 1899 [trad. fr.], pp. 12, 328-329, 334; Edwards, 1987, p. 221; Morray, 1998a, p. 634.
[34] Hansgerd Hellenkemper [dans 1976, pp. 169, 185-187, 280, et dans Hild & Hellenkemper, 1990, pp. 321-322] assimile cette forteresse à Gouvaira, tandis que, pour Robert Edwards [1987, pp. 271, 276, n. 7], Gouvaira pourrait être identifié à Gokvelioglu Kalesi. Ils placent Gouvaira, de même que le père Alichan [1885 [texte], pp. 73, 84; 1899 [trad. fr.], pp. 233, 240], sur les rives du Ceyhan Nehri.
[35] Chevalier, 2009a, pp. 256-268.
[36] Jacquot, 1931, vol. 1, 121, 150, 153; Cahen, 1940, p. 142; Deschamps, 1973, pp. 70, 360; Lawrence, 1978, pp. 57, 71-72; Edwards, 1983, p. 423; Edwards, 1987, pp. 99-102, 215-216; Hild, Hellenkemper, 1986, pp. 110-112; Hild, Hellenkemper, 1990, pp. 266-267, 389-390; Kennedy, 2000, p. 144; Molin, 2001, p. 185.
[37] Hellenkemper, 1976, pp. 116-119; Edwards, 1987, pp. 143, 145; Hovhannesian, 1989, pp. 286-287, 564; Hild, Hellenkemper, 1990, pp. 245-248; Molin, 2001, pp. 162-163, 175.
[38] Lawrence, 1978, pp. 49, 53-54, 61, 64, 67; Edwards, 1983, pp. 424, 426, 424, 428, 429.
[39] Alichan, 1885 [texte], pp. 200-202, 1899 [trad. fr.], pp. 225-229; Hellenkemper, 1976, pp. 123-131, 270; Boase, 1978b, pp. 150-151; Edwards, 1987, pp. 31-32, 60-61; Hovhannesian, 1989, pp. 193-197; Hild, Hellenkemper, 1990, pp. 176-177; Pringle, 1994, pp. 335-350 [rééd. Pringle, 2000, pp. 1, 9]; Molin, 2001, pp. 79-80, 161, 175.
[40] Lawrence, 1978, pp. 60, 72, 73, 80; Boase, 1978b, pp. 150-151; Edwards, 1983, pp. 424, 428, 429, 430, 431, 433. p. 423; Edwards, 1987, pp. 31-32, 60-61, 99-102, 143, 145; Hellenkemper, 1976, pp. 116-119, 123-131, 270; Hovhannesian, 1989, pp. 193-197, 286-287, 564; Hild & Hellenkemper, 1990, pp. 176-177, 245-248, 266-267; Kennedy, 2000, p. 144; Pringle, 2000, pp. 1, 9; Molin, 2001, pp. 79-80, 161-163, 175, 185.
[41] Edwards, 1983, p. 426; Kennedy, 2000, p. 144.
[42] Alichan, 1885 [texte], pp. 200-202; 1899 [trad. fr.], pp. 225-229; Hellenkemper, 1976, pp. 123-131, 270; Boase, 1978b, pp. 150-151; Edwards, 1987, pp. 31-32, 60-61; Hovhannesian, 1989, pp. 193-197; Hild, Hellenkemper, 1990, pp. 176-177; Pringle, 2000, pp. 1, 9; Molin, 2001, pp. 79-80, 161, 175.
[43] Sur le revêtement extérieur du fossé, le talus, une poterne, les voûtes.
[44] Sur le mur de revêtement intérieur du fossé, l’enceinte de la forteresse, le parement de toutes les tours à l’exception d’une et, sur les murs intérieurs des pièces.
[45] Langlois,1861a, p. 190; Alichan, 1885 [texte], pp.282-286; 1899 [trad. fr.], pp. 328-334; Cahen, 1940, p. 240; Boase, 1978b, pp. 180-181; Hellenkemper, 1976, pp. 249-254, 270; Langendorf, Zimmermann, 1964, pp. 155-165; Müller-Wiener, 1966, pp. 80-81; Edwards, 1987, pp. 12, 30, 31-32, 35, 49, 221-229; Hovhannesian, 1989, pp. 219-227; Morray, 1998a, p. 634; Hild & Hellenkemper, 1982, col. 227-228, 1986, p. 49, 1990, pp. 402-406; Foss, 1996, pp. 149, 159; Molin, 2001, pp. 150, 179, 299.
[46] Deschamps, 1973, p. 365; Hild & Hellenkemper, 1990, pp. 266-267.
[47] ‘Imâd ad-Dîn, 1972, p. 141.
[48] ‘Imâd ad-Dîn, 1972, p. 142.
[49] Edwards, 1983, p. 418. Cf. aussi Lawrence, 1978, pp. 49-83; Kennedy, 2000, pp. 112, 143-144.
[50] Ibn al-Furât, 1971, t. 2, 99.
[51] Langlois, 1861b, pp. 110-111.
[52] Langlois, 1861b, p. 110; Alichan, 1899 [trad. fr.], p. 331; Edwards, 1987, pp. 221-229; Hild & Hellenkemper, 1990, pp. 404-405; Molin, 2001, p. 179.
[53] Hellenkemper, 1976, pp. 123-131, 131-134, 140-153, 165-169; Edwards, 1987, pp. 58-59, 132-137, 170-171, 244-253; Hild, Hellenkemper, 1990, pp. 454-455.
[54] Lawrence, 1978, pp. 49-83; Edwards, 1983, pp. 419-420, 424.
[55] Boase, 1967, p. 81; Hintlian, 1989, p. 22; Hellenkemper, 1976, pp. 269-270, 273; Edwards, 1987, p. 14; Kennedy, 2000, pp. 113-114. Par exemple à Séleucie; ce modèle s’est exporté dans des forteresses hospitalières en dehors de la Cilicie, comme à Margat et au Krak des Chevaliers, cf. Molin, 2001, pp. 147, 150, 179, 299.
[56] Edwards, 1987, p. 14; Kennedy, 2000, p. 114; Molin, 2001, p. 147.
[57] Hellenkemper, 1976, pp. 116-119, 123-131, 270, 274; Edwards, 1987, pp. 31-32, 58-62, 143; Hild & Hellenkemper, 1990, pp. 177, 247-248; Molin, 2001, pp. 79-80, 161, 175-176.
[58] Alichan, 1899 [trad. fr.], p. 240; Cahen, 1940, pp. 143, 147; Deschamps, 1973, p. 365; Edwards, 1983, p. 430; Edwards, 1987, pp. 22, 60-61, 101-102, 134-135, 145, 173, 185, 226, 227, 249, 267; Hellenkemper, 1976, pp. 105-106, 116-119, 125-128, 145-150, 166-168, 264; Hild, Hellenkemper, 1982, col. 315-316; Hild, Hellenkemper, 1990, pp. 177, 247-248, 325, 404-405, 454-455; Molin, 2001, p. 175.
[59] Edwards, 1987, p. 424; Hild, Hellenkemper, 1982, col. 315-316.
[60] Wilbrand d’Oldenbourg, 1864, p. 179, 1980, pp. 224, 226; Cahen, 1940, pp. 142, 144; Deschamps, 1973, pp. 152-153, 360-361; Hellenkemper, 1976, pp. 123-124, 131-132; Edwards, 1983, p. 427; Edwards, 1987, pp. 58-62, 171, 244, 253; Molin, 2001, p. 16; Kennedy, 2000, p. 100.
[61] ‘Imâd ad-Dîn, 1972, p. 144. Ibn Shaddâd [1872-1906, vol. 3, 115-116; 2001, p. 87] signale également que la forteresse templière était “bien approvisionnée”; cf. aussi Ibn al-Furât, 1971, t. 2, p. 127.
[62] Ibn al-Furât, 1971, t. 2, p. 99.
[63] Grigor Yérêts, 1858, pp. 337-339, et 1869, pp. 511-515, et 1993, pp. 262-264.
[64] Imâd al-Dîn dans Abû Shamâ, 1872-1906, vol. 4, p. 376.
[65] Ibn Shaddâd dans Abû Shamâ, 1872-1906, vol. 4, p. 375. Cf. aussi Ibn Shaddâd, 1872-1906, vol. 3, pp. 115-116, 2001, p. 87.
[66] Cf. la lettre du “proviseur” de l’Hôpital, Armengaud d’Asp, envoyée en novembre 1188 au duc d’Autriche Léopold [copiée dans Ansbert, 1928, pp. 4-5, et analysée dans Cartulaire Hospitaliers, 1894-1906, p. 549, n.° 863 et dans Rohricht, 1893, p. 181, n° 678]; Sicard de Crémone, 1855, t. 213, col. 519; Grigor Tegha, 1869, vol. 1, p. 303; Al-Makrîzî, 1893-1911, vol. 9, p. 39; ‘Imâd ad-Dîn, 1972, pp. 142-143, dans Abû Shamâ, 1872-1906, vol. 4, p. 376; Ibn al-Furât, 1971, t. 2, p. 127; Ibn Shaddâd, 2001, p. 87.
[67] Continuation de Guillaume de Tyr, 1982, pp. 58-59, 87; Chronique d’Ernoul, 1871, pp. 255, 258; Estoire de Eracles empereur, 1859, vol. 2, pp. 122-123, 125-126; Chevalier, 2009a, pp. 131-136.
[68] Cahen, 1960, pp. 21-31, 1988, pp. 20, 58-64, 107, 206; voir aussi Sembat, 1980, p. 48, et n. 9, p. 83, n. 83.
[69] Ibn Shaddâd, 1984, pp. 214-215; Massé, 1929, vol. 9, fasc. 1, pp. 114-117; Bar Hebraeus, 1932, p. 389; Sembat, 1869, vol. 1, pp. 645-646; Cahen, 1988, p. 75.
[70] Traduction d’après les éditions des manuscrits dans Sembat, 1856, p. 109, 1859, p. 119, 1869, vol. 1, pp. 645-646.
[71] Karâmân s’en prit à la ville de Séleucie, où il fit des prisonniers, cf. Sembat, 1980, pp. 108-110; Cahen, 1988, pp.251-252, 264.
[72] Langlois, 1863, pp. 117-120, n° 6, p. 121, n° 7, pp. 141-143, n° 18; Strehlke, 1869, pp. 37-39, n° 46, pp. 65-66, n° 83; Forstreuter, 1967, pp. 234-236; Rohricht, 1893, pp. 229-230, n° 859, p. 277, n° 1060.
[73] Sembat, 1980, p. 116; Hét‘oum l’Historien, 1956, t. 2, p. 73; Hét‘oum II, 1956, t. 1, p. 83; Cartulaire Hospitaliers, 1894-1906, vol. 4, pp. 291-293, n° 3308; Bustron, 1896, p. 111; Bosio, 1594-1604, trad. 1629, pp. 46-47; Al-Mufaddal, 1919, t. 12, pp. 490-494; Abû l-Fida, 1872-1906, vol. 1, p. 151; Al-Makrîzî, 1845, vol. 1, pp. 29-31; Canard, 1967, vol. 4, pp. 227-229; Stewart, 2001, p. 48.
[74] Ce nom est aussi donné aux Pyles Amaniques.
[75] Ibn al-Furât, 1971, t. 2, p. 99.
[76] Al-Makrîzî, 1845, vol. 1, p. 34. Voir aussi le récit encore plus détaillé d’Ibn al-Furât cité ci-dessus.
[77] Archivio di Stato de Venise, inventario sommario sec. XIX ex Ss. Trinita o S. Maria dei Teutonici, bb. 3, n° 59; Chevalier, 2009a, pp. 479-480, 527-528.
