В мире полно монахов.
Бернард Клервоский, ок. 1130 г.
Где-то в 909 или 910 г. герцогу Гильому Аквитанскому пришлось искать новое обиталище для своих охотничьих собак. Герцог хотел основать монастырь и обратился за советом к одному из самых уважаемых монахов своего времени, человеку по имени Бернон. Бернон когда-то сам был вельможей, но отказался от мирских утех, чтобы посвятить себя служению Богу [Smith, M.L. The Early History of the Monastery of Cluny (Oxford: 1920), p. 10.]. Он построил собственное аббатство в Гиньи в Восточной Франции и управлял им с таким успехом, что вскоре ему предложили возглавить еще одно аббатство по соседству в Бом-ле-Месье. При Берноне оба монастыря славились своим руководством, строгим распорядком жизни и суровой дисциплиной. Монахов в них часто наказывали плетьми, запирали в кельях и морили голодом за малейшие провинности. Впрочем, многие не видели в этом ничего дурного — напротив, считалось, что это укрепляет репутацию Бернона как несгибаемого духовного настоятеля с превосходным послужным списком. Гильом обращался за советом к Бернону как к одному из ведущих авторитетов в области монашества во всех франкских землях.
Но, как рассказывали позже, приступив к работе над новым проектом, Бернон сразу поставил перед герцогом сложную задачу. Лучшим местом для нового монастыря ему показалось местечко Клюни в Бургундии. где стоял охотничий домик герцога. Гильом любил эту часть своих обширных владений — он держал там множество гончих и время от времени приезжал туда, чтобы насладиться азартом охоты. Однако Бернон заявил, что Клюни — единственное место, подходящее для аббатства, а собак придется отправить куда-нибудь еще.
— Это невозможно», — сказал Гильом [согласно более поздней, хронике, описывающей этот разговор]. — Я не могу прогнать своих собак.
— Прогоните собак, — ответил аббат, — и пустите на их место монахов. Вы хорошо знаете, какую награду даст вам Бог за собак и какую за монахов [Ibid., p. 11-12.].
Гильом неохотно согласился. Он решил отказаться от охотничьего домика в пользу святой обители, которая могла послужить спасению его бессмертной души. С согласия жены Энгельберги он составил грамоту, вверив будущую обитель покровительству святых Петра и Павла, а в их отсутствие на земле папе римскому. Бернон должен был позаботиться, чтобы на месте охотничьего домика построили жилье для монашеской общины. Обеспечивать всем необходимым братьев, которые придут туда жить, будут окрестные леса и пастбища, виноградники и рыбные пруды, деревни и сервы — прикрепленные к земле несвободные земледельцы. Взамен монахи будут проводить время в постоянных молитвах и благочестивом служении давать кров проезжающим путешественникам и вести почтенную и целомудренную жизнь по уставу святого Бенедикта [этот свод монастырских правил составил еще в VI в. живший на юге Италии монах Бенедикт Нурсийский]. Покровителями монастыря будут римские папы, настоятелем — Бернон. Герцог Гильом и его потомки будут содержать и защищать обитель.
Так возникло Клюнийское аббатство. На первый взгляд в его появлении нет ничего необычного: в эпоху Каролингов франки нередко основывали монастыри, а среди простых людей находилось немало желающих стать монахами и монахинями [Rose. Isabella. ‘Interactions between Monks and the Lay Nobility (from the Carolingian Era through the Eleventh Century)’, in Beach, Alison I. and Cochelin, Isabelle (eds.). The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West I (Cambridge: 2020). ocoбенно c. 579-583.]. Однако аббатство в Клюни отличалось от многих современных ему обителей тем, как мало власти потребовал взамен герцог Гильом для себя и своих наследников. Он мог бы утвердить для своей семьи право назначать будущих настоятелей Клюни и непосредственно вмешиваться в управление монастырем, но он этого не сделал. Вместо этого он пообещал, что Бернон и все будущие братья Клюни смогут заниматься своими делами без оглядки на светскую власть и даже на местных епископов. Согласно уставной хартии, всякий, кто попытается вмешаться в дела Клюнийского аббатства, будет вечно гореть в адском пламени, пожираемый червями. А до этого ему придется уплатить штраф сто фунтов [Smith. Early History of the Monastery of Cluny, p. 14 n. 5.]. Таким образом, клюнийские братья были ограждены от посягательств и предоставлены сами себе настолько, насколько это вообще было возможно для средневековых монахов.
Строительство началось примерно в 910 г. Это был масштабный и дорогостоящий проект. Бернону и монахам, приглашенным для заселения Клюни, требовались церковь, общие жилые помещения, спальни, трапезная и библиотека, отдельные кельи и помещения для занятий, а также кухни и стойла для домашнего скота, где работали слуги-миряне. Строительство продолжалось много лет и было далеко от завершения и в 918 г., когда умер Гильом, и даже в 927 г., когда вслед за ним в могилу сошел Бернон.
Когда герцог Гильом Аквитанский передал охотничий домик в Клюни аббату Бернону, он примерно представлял, что возникнет в будущем на этом месте — образцовая бенедиктинская обитель, не повинующаяся никаким земным властям, кроме папы римского, во главе с суровым настоятелем, который будет твердой рукой поддерживать в ней должный порядок. Вряд ли Гильом мог представить, насколько успешно будет развиваться монастырь в Клюни и насколько могущественным он станет.
Бернон умер в 927 г., передав управление Клюни новому настоятелю по имени Одо. Он с детства обучался воинскому искусству в доме герцога Гильома, но в ранней юности пережил кризис веры и сбежал, чтобы жить в пещере отшельником. Позднее Одо вступил в строгую монашескую обитель Бернона в Бом-ле-Месье и стал известен безупречным смирением. Сменив Бернона на посту настоятеля Клюни, Одо завершил первую фазу строительных работ в монастыре. Он добился от короля и папы подтверждения уставной хартии герцога Гильома, получал в подарок земли и деньги от благосклонно настроенной знати и поддерживал введенную Берноном традицию строгого соблюдения бенедиктинского устава (особенным добродушием он при этом не отличался: братьев в Клюни сурово наказывали даже за недоеденные крошки на тарелках).
Но самое главное, Одо начал экспортировать высокие стандарты Клюни в другие монастыри. Он, словно внештатный инспектор по качеству, посещал обители бенедиктинцев в Центральной Франции и давал рекомендации по улучшению общинной жизни. Почти всегда это означало возвращение к первоосновам — тяжелому физическому труду и постоянным молитвам. Одо считал, что монахи обязаны хранить молчание и подавать голос лишь при крайней необходимости, и настаивал на воздержании в пище и полном исключении из рациона мяса. Он педантично следил за соблюдением правил одежды. По словам его биографа Иоанна Салернского, его прежде всего занимало «презрение к миру, а затем ревностное старание о душах, исправлении монастырей, одежды и пищи монахов» [Sitwell. G. (trans.). Life of St. Odo of Cluny by John of Salerno. Также: Life of St. Gerald of Aurillac by St. Odo (London: 1958). p. 16.].
Возможно, сегодня меры Одо покажутся излишне суровыми, но необходимость в подобной реформе действительно существовала. Несмотря на неоднократные требования каролингских правителей [и не только их] поддерживать в монастырях порядок и соблюдать бенедиктинский устав, сохранившиеся источники того времени изобилуют красочными примерами снижения стандартов — очевидно, жизнь в изоляции действовала на многих братьев и сестер слишком расслабляюще. Живший в Северной Англии в VIII в. монах и историк Беда Достопочтенный оставил типичный нелестный рассказ о двойном монастыре [обитель, основанная одним аббатом или аббатисой, в которой проживали как женская, так и мужская монашеские общины] в Колдингеме [совр. Берикшир в Шотландии]. По словам Беды, монахи и монахини там половину времени проводили в постелях, иногда даже друг с другом. Их кельи «стали прибежищем чревоугодия, пьянства, суесловия и прочих пороков», а монахини «при любом удобном случае ткут себе узорные одежды и наряжаются в них, как невесты, или же приводят к себе мужчин извне» [Sherley-Price (trans.). Bede / A History of the English Church and People, p. 256.]. Даже с учетом неприязненного отношения Беды к женщинам и высокой вероятности предвзятости восприятия [очевидно, любой отправившийся искать в монастырях несовершенства и пороки обязательно нашел бы их], его очерк рисует яркую картину моральной распущенности среди так называемых аскетов [The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West II (Cambridge: 2020), p. 1154-1170]. Одо не дошел до Британских островов — поколением позже монастырскую реформу там провели представители официальной английской церкви: архиепископ Дунстан Кентерберийский, епископ Этельволд Винчестерский и архиепископ Освальд Йоркский. Однако Одо решительно намеревался искоренить те пороки, о которых писал Беда.
Пример Колдингема сам по себе мог бы служить ужасным предупреждением для своенравных монахов и монахинь, поскольку, согласно Беде, «на это место и его обитателей пала суровая кара с небес в виде бушующего огня» [Ibid., p. 254.]. Но, продвигаясь по Европе и постепенно распространяя клюнийские монастырские правила, Одо обнаружил, что его ждет очень много работы. Естественно, не все монахи, к которым он приезжал, радовались его визиту. Когда Одо явился реформировать Флери — место упокоения мощей Бенедикта и Схоластики [Схоластика Нурсийская (лат. Scholastica; 480 год, Нурсия — 10 февраля 547 года, Монтекассино) — христианская подвижница, святая, основательница первого женского монастыря Западной Европы. Родная сестра основателя западного монашества Бенедикта Нурсийского – Прим. пер.], — обитатели монастыря встретили его копьями и мечами. Позднее они утверждали, что травмированы набегами викингов, поэтому с подозрением относятся ко всем незнакомцам. Так или иначе, Одо успокоил их, сделал выговор, исправил их порядки и поехал дальше. За следующие десять лет он донес клюнийскую реформу до монастырей Нормандии и Южной Италии, где реформировал даже монастырь Монте-Кассино. В числе прочего Одо прославился умением возвращать монахов в монастыри, опустошенные нападениями нехристиан— викингов, мусульман Северной Испании и славян, совершавших набеги из Центральной и Восточной Европы. Уезжая из реформированного монастыря, он обычно оставлял одного из своих доверенных и опытных собратьев следить за соблюдением новых порядков [См.: Morghen, Raffaello. ‘Monastic Reform and Cluniac Spirituality’, in Hunt, Noreen (ed.). Cluniac Monasticism in the Central Middle Ages (London: 1971), p. 18-19.]. Во многих случаях эти люди занимали должность не аббатов, а приоров и подчинялись непосредственно самому Одо. Вскоре эта практика стала систематической. Таким образом, с каждой новой реформированной обителью настоятель Клюни расширял свою власть. Он стал не просто главой одной обители и странствующим специалистом по устранению неполадок в других: он активно соединял реформированные обители в единую духовную общину клюнийского толка. Стараниями Одо ко времени его смерти и в 942 г. клюнийская реформа распространилась по всей Западной Европе.
К середине X в. аббатство Клюни приобрело известность. Более того, это случилось в самый подходящий момент, когда на монастыри, особенно западные, обрушились потоки денег и недвижимости, а существование духовных общин превратилось в процветающий бизнес. Бенедиктинские монастыри, такие как славная обитель в Горзе, недалеко от Меца на северо-востоке Франции, начали самостоятельно реформироваться по тому же принципу, что и Клюни, и играли роль инновационных центров в своих областях. Короли Германии у себя дома активно покровительствовали новым бенедиктинским обителям. Одновременно христианство вместе с сопутствующим ему аскетическим образом жизни продвигалось дальше по Европе. Правители Богемии [на территории современной Чехии], Венгрии, Польши и Дании обратились в христианство в X—XI вв. и в ознаменование этого основали в своих землях монастыри. Первыми монахами на территории Полыни были поселенцы-миссионеры из-под Равенны, основавшие монастырь под защитой польского князя Болеслава Храброго. Увы, все они были убиты разбойниками [См. об этом: Raaijmakers, Janneke. ‘Missions on the Northern and Eastern Frontiers’, in Beach, Alison I., and Cochelin. Isabelle (eds.). The Cambridge History of Medieval Monasticism in the Latin West I (Cambridge: 2020), p. 485-501; Jamroziak, Emilia. ’East-Central European Monasticism: Between East and West?’, in Ibid. II. p. 882- 900.]. Бенедиктинские монастыри появились в Палестине и Сирин, в святых местах Иерусалима и в прибрежном городе Антиохии |Clark. The Benedictines in the Middle Ages, p. 53-54.|. И все же именно недавно основанный монастырь Клюни, отличавшийся быстрой реакцией и имевший все шансы стать международным брендом, наиболее успешно использовал хлынувшее на рынок богатство.
Причины взрывного интереса к монашеской жизни на рубеже первого тысячелетия вызывают горячие дебаты среди историков. Свою роль здесь сыграло множество факторов. Одной из элементарных причин могло стать изменение климата. Примерно между 950-1250 гг. глобальные температуру в Северном полушарии повысились, и, хотя это повышение не распределилось равномерно по всему земному шару, оно обеспечило самый продолжительный и устойчивый период климатического благоприятствования на Западе со времен Римского климатического оптимума [Zhou, TianJun, Li, Bo, Man. WenMin, Zhang, LiXia, and Zhang, Jie, A comparison of the Medieval Warm Period, Little Ice Age and 20th century warming simulated by the FGOALS climate system model. Chinese Science Bulletin 56 (2011), p. 3028-3041.]. Средневековый климатический оптимум продолжался далеко не все Средневековье, но, как мы увидим, благодаря ему в Европе существенно улучшились условия для земледелия. Это естественное преимущество совпало с появлением нового вида конской упряжи и большого железного плуга [«тяжелого плуга»], что позволило значительно повысить производительность крупномасштабного сельского хозяйства [Этот тезис обстоятельно развит в: White, Jr. L., Medieval Technology & Social Change (Oxford: 1962) и недавно убедительно поддержан в: Andersen. Thomas Barnebeck. Jensen, Peter Sandholt and Skovsgaard. Christian Stejner. The heavy plough and the agricultural revolution in medieval Europe’. Discussion Papers of Business and Economics (University of Southern Denmark. Department of Business and Economics: 2013)]. Технологии соединились с благоприятными последствиями изменения климата, землевладение стало более прибыльным, а у землевладельцев появилось больше располагаемого дохода, который они могли потратить.
Но на что его потратить? Подходящий ответ — на спасение. Возвышение Каролингов изменило политическое устройство Западной Европы: многочисленные раздробленные «варварские» государства объединились в возрожденную христианскую империю, центральная власть окрепла, а военные действия отодвинулись на окраины организованного христианского Запада — в языческую Центральную Европу, мусульманскую Испанию и позднее в Скандинавию. Однако одновременно это создало в западных землях условия для мелкомасштабных внутренних столкновений. Франкские вельможи все больше зависели от правителей, которые вознаграждали их за верность земельными наделами. Защищая земли, знать сражалась друг с другом. Далее мы подробно рассмотрим, как это изменило аристократическую воинскую культуру. Все эти факторы привели к резкому росту междоусобиц среди христианских воинов. Одновременно многим воинам хотелось убедиться, что они не попадут за свои грехи в ад.
Изящное решение этой проблемы предложили монастыри. Церковь рекомендовала искупать грехи покаянием и молитвой. Это отнимало много времени и было неудобно и непрактично для людей, занятых другой работой — сражаться и убивать друг друга. К счастью, церковь придерживалась весьма свободных взглядов на покаяние, и церковные власти не возражали, если богатые люди платили кому-то другому, чтобы те совершали покаяние за них. Основывая монастыри, как это сделал герцог Гильом в Клюни, землевладельческие воинские классы Европы могли искупить свои грехи — они платили монахам, чтобы те просили прощения от их имени*. В результате начиная с IX в. основание монастырей и пожертвования в их пользу превратились в популярное времяпрепровождение богатых мужчин и женщин. Как все развлечения богатых людей во все времена, это быстро вошло в моду и породило конкуренцию и стремление обогнать других. Особенно ценились монастыри с самым высоким качеством служения, самыми большими церквями и библиотеками, многочисленными и набожными общинами и высокой международной репутацией. Сверхбогатые люди основывали монастыри. Просто богатые жертвовали им. Все остальные — и зажиточные, и те, кто едва сводил концы с концами, — по мере сил следовали их примеру [Один ученый назвал это «конкуренция добрых дел». См. Moore. R. I. The First European Revolution, c. 970 1215 (Oxford: 2000), p. 75.]. Монастыри возникали сотнями. Оглядываясь на это бурное время роста, мы понимаем, почему Х-ХII вв. часто называют золотым веком монашества.
Одилон, пятый аббат Клюни, в детстве страдал инвалидностью — он не мог ходить. Он родился в богатой семье, и его родители были хорошо известны в своем уголке Оверни на юге Франции. Во время путешествий слуги несли маленького Одилона на носилках. В каком-то смысле это была роскошь, недоступная большинству детей в его положении. Однако все же Одилон страдал, и, по-видимому, ему суждено было всю жизнь оставаться калекой.
Но однажды случилась удивительная вещь. Семья Одилона путешествовала, и, проходя мимо церкви, слуги, которые несли мальчика, остановились, чтобы отдохнуть. Они поставили носилки около дверей и ненадолго отлучились. Вернувшись, они с изумлением обнаружили, что мальчик скатился с носилок. заполз в церковь, добрался до алтаря и теперь радостно прыгал вокруг него. Это чудо предопределило ход долгой жизни Одилона. Вне себя от радости, родители в знак благодарности отдали мальчика в местный дом каноников в Оверни, чтобы его воспитали для служения Богу. В то время у знати было в обычае передавать детей религиозным объединениям [таких детей называли облаты, что буквально означает «подношения»], что не только гарантировало ребенку образование, но и уменьшало количество потенциальных наследников в большой семье. Сегодня это может показаться жестоким, но некоторым облатам подобный поворот шел только на пользу. Одилон вполне благополучно вырос у каноников, а в возрасте примерно тридцати лет переехал в Клюни и стал монахом. Он произвел на своих собратьев такое сильное впечатление, что в 994 г., после смерти четвертого аббата Майоля, они избрали его своим руководителем [Smith. Early History of the Monastery of Cluny, p. 143 146,]. Он провел Клюнийское аббатство через неспокойный период в начале нового тысячелетия, когда многие с тревогой ждали конца света, и после этого с отличием управлял обителью еще пятьдесят лет. За это время престиж, влияние и ресурсы Клюнийского движения многократно увеличились.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:
ОСНОВАТЕЛИ НИЩЕНСТВУЮЩИХ ОРДЕНОВ
Летописец называл Одилона «архангел среди монахов». Он был наперсником не только римских пап, но и нескольких франкских королей и императоров, принимавших его как дорогого гостя в своих дворцах на Рождество и по другим праздникам. Когда Генрих II, король восточных франков [или, как мы теперь можем их называть, германцев], стал императором в 1014 г., свой коронационный подарок, предназначавшийся папе — золотое яблоко, увенчанное крестом, — он преподнес аббату Одилону. Яблоко отослали в Клюни, где оно присоединилось к постоянно пополнявшейся огромной коллекции сокровищ и драгоценных безделушек. Однако Одилон вовсе не был жадным до золота вельможным бездельником. Он убедил своих влиятельных друзей защитить Клюни и дочерние обители от непорядочных соседей, посягавших на их земли и независимость. Полученные сказочные дары Одилон использовал для обустройства Клюни. Церковь аббатства перестроили еще в первые годы, когда он был монахом [современные археологи называют эту вторую церковь «Клюни II»]. Теперь Одилон приступил к реконструкции общественных помещений и не жалел на это средств. Он заказывал для отделки мрамор и украшал обитель изумительными скульптурами. Уподобив себя Октавиану Августу времен расцвета Римской империи, он говорил, что принял Клюни одетым в дерево, а оставил его облаченным в мрамор [Знакомство co строительными работами в Клюни в этот период можно начать с исчерпывающего обзора в: Bolton, Brenda М., and Morrison. Kathryn. ‘Cluniac Order’. Grove Art Online, https://doi.org/ 10.1093/gao/9781884446054.article.T018270.].
Но при Одилоне величественными стали не только постройки в Клюни. Такими же грандиозными были ежедневно повторяющиеся в их стенах богослужения — проходившие в уставные часы совместные молитвы, чтения, пение псалмов и гимнов. Службы совершали по восемь раз в день. Они начинались до рассвета с заутрени и хвалы, далее следовали служба первого часа на рассвете [ргimе], служба третьего часа в середине утра [tегсе], служба шестого часа в полдень [sехt], служба девятого часа в середине дня [nones] и, наконец, вечерняя служба и повечерие ближе к концу дня. Длительность молитвенных часов различалась в зависимости от сезона и количества дневного света. Ежедневно служили мессу. Исполнение всех этих служб называлось opus Dei [дело Божие], и в нем заключался основной смысл монашества: это был вклад монахов в общество и экономику, где большое значение придавали благополучию не только тела, но и души. Таким образом, монахи-бенедиктинцы проводили большую часть своего времени в богослужениях. И они должны были исполнять свой долг как можно лучше.
Это значило — очень много петь. Бенедиктинский устав с большим воодушевлением относился к музыке, благодаря которой, по словам святого Бенедикта, «разум приходит в согласие с голосом» [Fry. Timothy (ed.). The Rule of St Benedict in English (Collegeville: 2018). p. 52-53.]. Устав требовал, чтобы монахи организовали в обители хор, при этом ведущие партии позволялось исполнять только лучшим певцам [О бенедиктинской музыке в общем см.: Clark. The Benedictines in the Middle Ages. p. 102-105.]. Бенедикт рекомендовал братьям изучать хоровые распевы, которые в его дни пользовались большой популярностью в римских базиликах. Такие песнопения называли григорианскими, в честь друга и горячего сторонника Бенедикта папы Григория I Великого, которого нередко [и, вероятно, ошибочно] называют изобретателем этой манеры исполнения. Кроме этого, Бенедикт не давал никаких конкретных указаний, поэтому в период монастырского бума Х-ХI вв. у монахов оставалось много простора для музыкального творчества.
В жизни Клюнийской обители музыка, естественно, занимала главное место. Поскольку материнское аббатство, увы, разрушено, а его архивы утрачены, мы никогда не сможем восстановить во всей полноте пение клюнийских братьев. Однако о том, как важна музыка, в обители напоминали даже стены. На сохранившихся колоннах обнаружили резные изображения музыкантов и стихи о роли музыки в восхвалении Господа [Biay. Sebastien, ‘Building a Church with Music: The Plainchant Capitals at Cluny, c. 1100’, Boynton. S. and Reilly D. J. (eds.). Resounding Image: Medieval Intersections of Art, Music, and Sound (Turnhout: 2015). p. 221-222.]. По крайней мере со времен Одилона братья много экспериментировали с манерой исполнения, стараясь достигнуть тонкой гармонии и согласия между голосом ведущего певца и голосами хора [Hunt. Noreen. Cluny under Saint Hugh, 1049-1109 (London: 1967). p. 105.]. Разумеется, при таком плотном расписании служб у братьев было очень много возможностей для тренировки. В обычный день типичный монах-бенедиктинец в одном из сотен, расположенных по всей Европе монастырей бодрствовал примерно 19 часов в сутки, из которых 14 часов были посвящены тем или иным литургическим обязанностям. В Клюни пошли еще дальше. Здесь день был расписан буквально по секундам, и все время, не занятое непосредственно повседневными богослужениями, братья или направлялись на службу, или возвращались с нее, или совершали богослужения, посвященные особым праздничным дням, или отпевали усопших, или упражнялись в смирении — например, ритуально омывая ноги нищим. Посетив Клюни в XI в., монах, реформатор и кардинал Пьетро Дамиани с изумлением обнаружил: там делается так много дела Божьего, что на отдых от песнопений у братьев остается меньше получаса в день [King. Peter. Western Monasticism: A History of the Monastic Movement in the Latin Church (Kalamazoo: 1999), p. 128. См. так же: Hunt. Cluny under Saint Hugh. p. 101-103.].
Следующие поколения монастырских реформаторов ворчали, что святой Бенедикт вряд ли одобрил бы мраморные колонны в трапезной и многочасовые песнопения вместо тяжелого физического труда. Однако в Клюни считали, что роскошная обстановка только увеличивает силу хвалы, возносимой Господу в стенах обители.
В эпоху высокого Средневековья монастыри взяли на себя многие из тех функций, которые мы сегодня ассоциируем с либеральным государством всеобщего благоденствия. Они исполняли роль образовательно просветительских центров, гостиниц, больниц, туристических справочных, центров психологической поддержки и социальной помощи для пожилых — помимо их главной и основной роли прибежища праведников. Они довольно далеко отошли от исходной точки, в которой были местом уединения неимущих. Теперь их соединяли с внешним миром прочные и весьма прибыльные связи.
Одним из самых заметных проявлений интеграции Клюнийского аббатства и его дочерних обителей в светское общество стала монополизация паломнических маршрутов, ведущих к святым местам Западной Европы. Самые знаменитые духовные магистрали сходились на северо-западной оконечности Пиренейского полуострова у собора Сантьяго-де-Компостела в Галисии. В 814 г. отшельник Пелагий увидел здесь пляшущие в небе огни, которые чудесным образом привели его к останкам святого апостола Иакова [cогласно различным христианским преданиям, после смерти и воскресения Христа Иаков отправился проповедовать Благую весть по всей Испании. Когда он вернулся на восток, его убили по приказу царя Иудеи Ирода Агриппы, а затем доставили для погребения обратно на Пиренейский полуостров]. На месте его могилы возвели церковь. Сегодня это один из самых впечатляющих соборов в мире, соединяющий романские, готические и барочные элементы в монументальное и величественное целое. Для христианских паломников, имевших возможность путешествовать на дальние расстояния, Сантьяго-де-Компостела был и остается непреодолимо притягательной достопримечательностью. За пределами Святой земли апостольской усыпальницей мог похвастаться только собор Святого Петра в Риме. Помолиться у этой почитаемой святыни хотя бы раз в жизни не считалось у христиан такой же непреложной обязанностью, как совершение хаджа у мусульман, но все равно это было важно.
Если нанести на карту главные средневековые дороги, ведущие в Компостелу, нашим глазам предстанет подобие артериальной системы: тропы, начинающиеся в Италии, Бургундии, Рейнской области, Северной Франции и Фландрии, медленно, но неуклонно сходятся к нескольким горным перевалам в Пиренеях, а затем сливаются в одну религиозную магистраль, ведущую с востока на запад вдоль северного побережья Пиренейского полуострова до самого Сантьяго-де- Компостела. В XII в. был написан специальный справочник для паломников, странствующих по этому маршруту. В нем собрано много практических советов для отважных путешественников и отдельно отмечены места с хорошим вином и порядочными людьми. Кроме того, сборник предупреждал об опасностях на пути: гигантские осы и слепни в окрестностях Бордо, жадность и пьянство гасконцев, мошенники перевозчики на речных переправах, способные обмануть и даже утопить благочестивых странников, и дикое варварство наваррцев [по словам автора, их речь напоминала собачий лай, а по ночам они совокуплялись с мулами и кобылами] [Shaver-Crandell, Annie, and Gerson, Paula. The Pilgrim’s Guide to Santiago de Compostela: A Gazetteer with 580 Illustrations (London: 1995), p. 72-73.].
Опасности и неудобства подобных путешествий сами по себе служили благой цели покаяния. Никто не говорил, что заслужить Божье прощение будет легко. Вместе с тем паломничество открывало прекрасную возможность для развития бизнеса. Много веков назад, когда Рим находился на пике имперского могущества, вдоль дорог, пересекавших империю из конца в конец, стояли специальные постройки [mansiones] — дорожные станции для имперских чиновников с конюшнями, помещениями для ночлега и прочими удобствами. Потребность в чем-то подобном возникла и на паломнических маршрутах [Mullins, Edwin. In Search of Cluny: God’s Lost Empire (Oxford: 2006), p. 72-73.]. Клюнийцы заметили эту потребность и обратили ее в свою пользу. Монастыри стали новыми mansiones и обеспечивали удобствами верующих, отправившихся искать спасения на севере Испании.
Гением, руководившим Клюни на этом этапе развития, был аббат Гуго Великий, сменивший Одилона, когда тот умер в преклонном возрасте 87 лет в первый день января 1049 г. Гуго, как и Одилон, был святым человеком — он стал монахом в четырнадцать лет, был рукоположен в священники в двадцать и избран аббатом в 24 года. По словам одного современника, Арнульфа Суассонского [покровителя бельгийского пива], Гуго был «наичистейший в помыслах и делах… непреклонный и безупречный хранитель монашеской дисциплины и размеренной жизни… неутомимый поборник и защитник Святой Церкви» [Mabillon, Jean. Annales Ordinis S. Benedict! Occidentalium Monachorum Patriarchse vol. /V (Paris, 1707), p. 562.]. Гуго, как и Одилон, пробыл на своем посту удивительно долго — целых шестьдесят лет. За это время он развил многие начинания Одилона. Гуго точно так же общался на равных с королями и папами, распространил свое политическое влияние по всей Европе и не забывал следить, чтобы не скудела казна Клюни. Он был блестящим администратором и имел отличную деловую хватку. Под руководством Гуго Клюнийская сеть достигла апогея своего развития, расширившись до 1500 обителей.
При Гуго монастырские дома, непосредственно контролируемые Клюни или находившиеся под его влиянием, возникли вдоль дорог, ведущих в Сантьяго-де-Компостела. В XI в. паломники, отправлявшиеся за сотни миль поклониться мощам святого Иакова от пологих холмов в сердце Южной Англии, могли бы, вероятно, пуститься в путь из первой клюнийской обители в Англии — монастыря Святого Панкраса близ Льюиса в Суссексе. Монастырь, который основали граф Суррея Уильям де Варенн и его жена Гундрада, со временем превратился в одну из самых крупных и богато обустроенных обителей в королевстве. Если бы наши паломники затем пересекли Ла-Манш и двинулись по тропе пилигримов к югу от Парижа, по пути они увидели бы еще несколько десятков клюнийских домов в крупных городах, таких как Тур, Пуатье или Бордо, и в мелких городках между ними. Затем, преодолев горный перевал, паломники оказались бы на испанской дороге, вдоль которой снова обнаружили бы связанные с Клюни монастыри в Памплоне, Бургосе, Саагуне [тамошнюю великолепную обитель называли испанским Клюни] и Леоне.
Самые грандиозные из этих монастырей напоминали Клюнийскую обитель не только архитектурой, но и атмосферой и рутиной монашеской жизни. Во многих из них хранились мощи святых. Величественное аббатство в Везле утверждало, что владеет, как это ни удивительно, телом Марии Магдалины. В Пуатье монахини бережно хранили обломок Животворящего Креста Господня, когда-то присланный византийским императором Юстинианом в дар меровингской королеве Радегунде. Саагун мог похвастаться останками местных мучеников Факунда и Примитива, обезглавленных за веру в начале III в. [из их ран вместе с кровью хлынуло молоко] [О Животворящем Кресте в Пуатье см.: Hahn, Cynthia. ‘Collector and saint: Queen Radegund and devotion to the relic of the True Cross’, Word & Image 22 (2006). p. 268-274.]. Телесным останкам всех этих святых паломники могли поклониться в качестве разминки перед храмом Святого Иакова в Компостеле.
Как ни странно, сама материнская обитель Клюни не владела реликвиями сравнимого значения. Однако в Х-ХI вв., пока она находилась на вершине гигантской пирамиды реформированных монастырей, Клюнийская обитель невероятно разбогатела. Помимо щедрых пожертвований от благотворителей и денег, которые приносили монастырю собственные обширные поместья, огромные богатства стекались в Клюни благодаря грамотным вложениям в паломнические маршруты, ведущие к Компостеле. Часть этих сумм составляли отчисления в размере нескольких фунтов серебра, которые ежегодно отправляла в Клюни каждая дочерняя обитель. Намного больше приносили взносы христианских королей северной части Пиренейского полуострова, которых аббат Гуго усердно обхаживал за их щедрые пожертвования. В 1062 г. король Леона и Кастилии Фердинанд пообещал ежегодно передавать Гуго тысячу фунтов золота на благо Клюнийского движения. В 1077 г. его сын Альфонсо VI увеличил размер пожертвования до двух тысяч фунтов.
Это были огромные суммы, намного превышавшие совокупный доход всех земельных владений Клюнийского аббатства [Werkmeister, 0. K. ‘Cluny III and the Pilgrimage to Santiago de Compostela’, Gesta 27 (1988). p. 105.], но они свидетельствовали о том, каким уважением Гуго пользовался у испанских королей и как высоко они ценили то, что он мог предложить им взамен. Клюнийские монастыри не только обеспечивали бесперебойную работу механизмов туристического обмена в испанских королевствах — они могли предложить Фердинанду и Альфонсо самую элитную, на взгляд последних, услугу на земле — прижизненное очищение души. XI век ознаменовался началом Реконкисты — затяжных войн между христианскими державами севера Пиренейского полуострова и мусульманскими державами юга [Аль-Андалус]. Короли Леона и Кастилии, глубоко увязшие в этих войнах, проливали много крови. Вместе с тем они получали много золота, награбленного или взятого в виде дани с завоеванных мусульманских городов, правители которых иногда соглашались выплачивать ежегодную подать в обмен на мирное существование.
Эти богатства давали христианским королям возможность искупить тяжкие грехи, совершенные в военных походах. Именно для этого они вкладывали средства в Клюни. Гуго обещал им, что в обмен на их щедрые пожертвования в клюнийских обителях будут безостановочно круглые сутки возносить молитвы о спасении душ испанских королей, их предков и — что особенно впечатляло — их еще не родившихся потомков. В Клюни даже соорудили особый алтарь, у которого служили мессы исключительно ради спасения души Альфонсо*. Это была во всех смыслах ангельская инвестиция, а полученные средства Гуго направил на строительство церкви, которая стала гордостью материнской обители и всего Клюнийского движения и еще несколько некой оставалась настоящим чудом западного мира.
Строительство Клюни III [мы будем называть заложенную Гуго новую церковь тем неромантическим именем, которое предпочитают современные историки] развернулось в начале 1080-х гг. Согласно более позднему преданию, план церкви якобы начертали святые Петр, Павел и Стефан, явившиеся однажды ночью во сне хромому монаху по имени Гунзон, бывшему настоятелю Бом-ле-Месье. Во сне святые сообщили Гунзону архитектурный план и даже точные размеры новой церкви. Они велели передать их послание аббату Гуго и пообещали, что если Гунзон это сделает, то сможет снова пользоваться ногами. А если Гуго ослушается их приказа, они нашлют на него паралич [Об этом сне: Carty, Carolyn M. ‘The Role of Gunzo’s Dream in the Building of Cluny III’, Gesta 27 (1988), p. 113-123.]. Ни Гунзона, ни Гуго не пришлось просить дважды. Осуществлять святые планы Гуго доверил блестящему математику из города Льеж [расположенного недалеко от старого императорского двора в Ахене]. Этого человека звали Гезелон, и он, по-видимому, неплохо разбирался в математических пропорциях, описанных великим римским инженером Витрувием, чьи работы вызывали живой интерес у многих гениев Средневековья, в том числе у Леонардо да Винчи [Витрувианские пропорции в Клюни III впервые описаны в: Conant Kenneth J. ‘The after-Life of Vitruvius in the Middle Ages’, Journal of the Society of Architectural Historians 27 (1968). p. 33 38.]. Гезелон спроектировал церковь длиной почти 200 метров — теоретически она могла бы вместить не только 300 монахов, населявших Клюни, но, как тогда утверждали, вообще всех монахов и монахинь клюнийской конгрегации. Клюни III была более чем в два раза больше построенного Юстинианом собора Святой Софии и значительно превосходила размерами прославленную Великую мечеть Омейядов в Дамаске. Ни одно религиозное сооружение средневекового Запада не могло соперничать с ней размерами, даже Сантьяго-де-Компостела или старый собор Святого Петра в Риме [Старый собор Святого Петра, снесенный в начале XVI в., имел длину около 110 метров. Тот собор, который заменил его и на сегодняшний день представляет собой самую большую христианскую базилику в мире, имеет длину 186 м почти идентичную Клюни III].
Церковь была крестообразной в плане, с необычайно Длинным, разделенным на два прохода нефом и одиннадцатью пролетами [травеями] по всей длине. В высоту церковь была разделена на три яруса [Bolton and Morrison. ‘Cluniac Order’, Grove Art Online.]. Снаружи над апсидой и трансептом возвышалось несколько квадратных и восьмиугольных башен. В дальнейшем вокруг центральной части появились новые пристройки и башни. С южной стороны церкви как минимум такую же площадь занимали монастырские дворы, спальни, лазарет и хозяйственные постройки. Удлиненная крестообразная конструкция церкви с толстыми стенами, множеством колонн и закругленными арками отличала ее от более ранних монументальных зданий, таких как собор в Ахенском дворце Карла Великого или приземистые раннесредневековые базилики в Равенне и других местах. Клюни III была шедевром архитектурного стиля, впоследствии получившего название романского [поскольку в его основе лежали древнеримские архитектурные элементы и инженерные теории]. Она недвусмысленно заявляла о том, какие богатства вращались на Западе на рубеже первого тысячелетия, и о готовности таких людей, как аббат Гуго и его покровители, вкладывать эти средства в долгосрочные строительные проекты. Церковь строили в несколько этапов, отчасти из-за того, что перемены военной фортуны в ходе Реконкисты периодически приводили к сокращению финансирования и вынуждали приостанавливать строительство. Клюни III освятили только в 1130 г., почти через полвека после закладки фундамента. К тому времени все, кто стоял у истоков этого проекта, уже лежали в могилах, а в монашеской среде начали возникать новые веяния. Однако миссия Гуго нашла продолжателей.
Хотя до наших дней от Клюни III сохранилась лишь крошечная часть — небольшая секция трансепта, у нас все же есть некоторые данные о том, как мог выглядеть этот изумительный архитектурный левиафан. В 10 км к югу от Клюни стоит часовня Берзе-ла-Виль, стены которой буквально от пола до потолка покрыты ослепительно-яркими фресками со сценами из Евангелий и из жизни святых. Эти потрясающие росписи почти наверняка были созданы по заказу аббата Гуго, и нечто подобное, но с гораздо большим размахом, скорее всего, можно было наблюдать в Клюни III. Записи начала XII в. позволяют составить представление о роскоши внутреннего убранства и обстановки аббатства: известно, что семья Генриха I Английского подарила обители серебряные канделябры и прекрасные колокола. Клюни III стала невероятным достижением, а ее влияние археологи прослеживают во многих сохранившихся романских постройках от Англии до Польши и Венгрии.
Но хотя Клюни стала настоящим чудом нового монашеского мира, она была крайне далека от изначального аскетичного идеала реформированной бенедиктинской практики. Монахи, которым состоятельные клиенты щедро платили за неустанные моления о спасении души, носили одежды из тонкого полотна и хорошо питались. Сложные, тщательно продуманные и прекрасно исполненные богослужения были произведением сценического искусства. Возможно, у рядовых братьев болело горло от постоянных песнопений, но их руки не огрубели от тяжелого труда, давно перепорученного монастырским зависимым крестьянам. В стенах аббатства можно было найти богатейшие библиотеки, винные погреба, огромные коллекции святых реликвий в усыпанных драгоценностями реликвариях, а также собрания прекрасной живописи и скульптуры.
Клюнийские монахи были учеными. Их настоятели были святыми, но люди вокруг понемногу начинали роптать. История совершила полный круг…
Дэн Джонс. «Силы и престолы. Новая история Средних веков». 2023
